С этими словами я встала и отправилась в ванну. Заперев дверь, я сползла на кафельный пол и, включив воду, начала стучаться лбом о стену. Боль меня несколько отрезвила, и я смогла-таки умыться, правда, на подвиг в виде принятия душа меня не хватило, и я выползла в коридор. Народ был на кухне, и я, скрепя сердце, пошлепала туда же. На дворе обозначался рассвет, на часах — пять утра, а на календаре — восьмое августа, суббота. Я мысленно взвыла от перспективы топать на курсы и начала молча готовить завтрак. Мэлло пошлепал в ванную, Дживас дымил цыбулькой в открытое окно, а Ниар что-то сосредоточенно обдумывал, возводя на столе монумент под названием «Памяти шоколадных конфет посвящается». L же в одиночку бухал свою патоку и пристально меня разглядывал, словно пытался понять, подкралась уже ко мне шиза или еще только на подходе. Не кипешуй, Рюзаки! Она уже давно бухает вместе с моим самовосприятием и логикой — я же живу в одной квартире с анимешными трупаками, втюрилась в одного из них и всеми фибрами души ненавижу шинигами — божеств из мира мертвых!
Заморачиваться я не стала и тупо сварганила творожную запеканку. За это время душ приняли все присутствовавшие, включая L: он, оказывается, был мною разбужен, когда я начала метаться по кровати и махать руками, аки Карлсон пропеллером. Собственно, потому он и кинулся меня в кровать вживлять — боялся, что если не прижмет меня к ней, я ляпнусь на пол, а потом испугался, что раз я в норму не прихожу, могу себе навредить вполне умышленно.
Завтракали мы в полной тишине, а затем я утекла к себе в спальню — убирать койко-место, но стоило лишь мне заправить покрывало, на мою кроватку рухнула полосатая тушка, разрушая созданный мной порядок. На Дживасе снова были гогглы, зато сигарета из губ была удалена — и на том спасибо… Он молча воззрился на меня, а я, тяжело вздохнув, села (причем именно села, а не упала) неподалеку от геймера и тихо спросила, глядя на него:
— Майл, зачем все это? Ты ведь не хочешь быть моим парнем, зачем ты согласился?
— Ты хочешь вернуть все в прежнее русло? — спокойно спросил Дживас без тени недовольства или возмущения. Но мне даже больно не было — только всплыл в памяти полный злобы и уверенности в своей правоте голос, говоривший: «Все предают!» Я усмехнулась и ответила:
— Мои желания никогда никого не интересовали, Майл. Ни тебя. Ни Ионова. Ни шинигами. Ни его. Вы все делали только то, что велел вам ваш разум, забывая о том, что рядом есть еще кто-то. Эгоизм? Нет. Простое нежелание понять, что других ваши поступки могут ранить, а то и убить. Если же вы это понимали, мне вас искренне жаль, потому что «предавший предает в первую очередь самого себя». Знаешь, если бы ты тогда не солгал и не сказал, что я тебе нравлюсь, все было бы куда проще.
— Считаешь, я лгал? — усмехнулся Дживас, глядя куда-то мимо меня. Смотреть мне в глаза он упорно отказывался.
— Если нет, еще хуже. Потому что если я тебе была безразлична, это все было лишь естественным следствием того, что тебе на меня плевать. А вот если ты не врал, все куда хуже. Потому что ты поиграл со мной два дня и бросил надоевшую куклу в угол. Ушел, наплевав на меня. Я не предъявляю претензий и не хочу ссориться. Но он был прав — все предают… Он меня предостерегал, а я не послушала, за что и поплатилась.
«Но убивают все любимых, —
Пусть слышат все о том.
Один убьет жестоким взглядом,
Другой — обманным сном,
Трусливый — лживым поцелуем,
И тот, кто смел, — мечом!» Не больше и не меньше, Майл. Не больше и не меньше. Либо ты из доброты душевной решил создать иллюзию любви, но не выдержал, либо наигрался, очень быстро поняв, что кукла — существо неинтересное и тебе не ровня, и решил уйти, но, опять же, из доброты душевной, бросить, сказав: «Все кончено», — не решался, а потому всеми силами пытался отстраниться. И не важно, где правда, а где ложь. Утром у тебя в глазах было сочувствие и больше ничего. Других чувств ко мне у тебя сейчас нет, а потому я не вижу смысла и дальше тебе навязываться.
— Хорошо, — пожал плечами Майл. — Надеюсь, без обид?
— Естественно, — ответила я. — Я не собираюсь обижаться на тебя.
— Из принципа «на дураков не обижаются»? — вскинул бровь геймер.
— Нет. Из принципа «мне уже все равно», — пожала плечами я.
— Вот и хорошо, — хмыкнул он и ушел на кухню, а я до самого конца провожала его взглядом. Я не надеялась — я прощалась.
Дверной проем. Когда-то родная, но теперь такая далекая спина, затянутая полосатой кофтой. Боль. Пронзительная, разрывающая сердце на миллион частиц… Темнота коридора. Пустота комнаты. Одиночество всей моей жизни…
