Да! такъ вотъ кстати объ этой гуманной благовоспитанности… Съ чего-же-бы начать о ней?.. Всмъ я думаю извстенъ путь, которымъ всякая вновь прибылая идея вступаетъ въ мiръ и входить въ массы человчества. Зародившись зерномъ невидимо и неслышимо въ тхъ-же массахъ, она развивается и принимаетъ первоначальную, опредленную форму въ голов избранниковъ, людей какъ-бы особой породы, которые родятся чрезъ боле или мене долгiе промежутки времени и составляютъ въ человчеств, такъ сказать, высшiй кругъ, аристократiю ума. Отъ чего зависитъ нарожденiе такихъ людей, не участвуетъ-ли въ образованiи ихъ высшей породы процессъ физiологическiй — смшенie разноплеменной крови или что-нибудь подобное? — Это любопытно было-бы изслдовать, но — мы не беремся за такое изслдованiе. Дло только въ томъ, что эти избранники всегда являются oтмченныe высшими свойствами человческой организацiи, и они-то несутъ на своихъ могучихъ плечахъ всю тяжесть и вс муки рожденiя новой идеи. Эти муки выражаются въ томъ, что современные дюжинные мыслители бросаются на провозвстника новой идеи сначала съ насмшками, потомъ мало по малу проникаются негодованiемъ на то, что какой-то чудакъ хочетъ нарушить въ ихъ головахъ уже давно сложившiйся порядокъ. Проникнувшись негодованiемъ, они выдвигаютъ противъ врага всю запасную артиллерiю общепринятыхъ доводовъ и поднимаютъ такой трескъ, за которымъ одинокiй, хотя-бы и богатырскiй голосъ, длается конечно неслышнымъ. И вотъ — рьяные воители, выпустивши вс свои заряды, идутъ домой въ полномъ убжденiи, что новая идея побита на смерть и что слдовательно можно опять спокойно ссть за книжки. Но идея осталась не побитою; она жива, она идетъ въ мiръ, неслышною струею льется въ людскiя сердца, — и мiръ вдругь озаряется новымъ свтомъ. Замтятъ его почтенные, сгорбившiеся надъ книжками люди, да ужь поздно: остается закрыть книжки, сложить руки и молча созерцать, что длается на свт. Но вотъ тутъ-то являются господа въ блыхъ перчаткахъ, съ разбгу вцпляются въ недавно рожденную, но уже всюду получившую право гражданства идею, заучиваютъ наизусть, къ зубу, ея формулу и въ полной увренности, что дальше этой формулы за ихъ вкъ человчество не подвинется ни на шагъ, бойко и развязно становятся въ самую переднюю шеренгу и начинаютъ какъ барабанщики выбивать языками заученную формулу, безъ устали, безъ разбору, ни къ селу ни къ городу. Самодовольству этихъ барабанщиковъ мры нтъ, потому что они наивно причисляютъ себя къ одной пород съ тмъ избранникомъ, отцомъ идеи, формула которой такъ крпко засла у нихъ въ памяти; имъ конечно не понять разницы: у того — не формула, а самая идея, въ ея первобытной чистой сущности, выросла изъ глубины сердца, а въ ихъ сердцахъ она едва-ли имла и временное пребыванье. И выбиваютъ они эту формулу долго, не замчая, что она уже вся растрепалась, что девизъ герба ихъ давно стерся и полинялъ отъ частаго употребленiя, такъ что другому, свжему человку стыдно становится показаться въ немъ въ люди, — а имъ ничего: все-же гербъ, все-же значокъ, отличка! — Мы, говорятъ, не какiе-нибудь, мы благовоспитанные, аристократы ума, передовые, а вс другiе — дикари,
