Наши домашние дела полностью

Въ № 1 "Нашего Времени" есть его статья: Мѣра и границы. Она начинается словами: "Отличительное свойство русскаго ума состаитъ въ отсутствiи понятiя о границахъ. Можно подумать, что все необъятное пространство нашего отечества отпечаталось у насъ въ мозгу…" Далѣе эта не новая, но по новому поставленная мысль освѣщается такимъ образомъ:

"Возьмемъ напримѣръ понятiе о власти. Оно содержитъ въ себѣ множество видоизмѣненiй, изъ которыхъ каждое имѣетъ значенiе на своемъ мѣстѣ. Одна власть есть верховная въ государствѣ, другая, подчиненная, имѣетъ ограниченныя права и юридически опредѣляемый кругъ дѣйствiя… Несовмѣстно съ разумнымъ понятiемъ объ обществѣ представлять себѣ всякую власть, сверху до низу, безграничною и безусловною. Между тѣмъ у насъ всякiй начальникъ склоненъ считать свою власть таковою. На самый законный отпоръ подчиненныхъ онъ смотритъ какъ на своеволiе и бунтъ. Съ своей стороны подчиненные вѣрятъ въ полновластiе начальника; одни покоряются ему безусловно, другiе безусловно его ненавидятъ…"

Вы видите, что г. Чичеринъ либеральничаетъ, какъ вѣроятно либеральничали и тѣ московскiе старички, о которыхъ говоритъ Фамусовъ. Онъ взглядъ всякаго начальника на свою власть, какъ на безусловную, приписываетъ единственно безмѣрно-широкому размаху русскаго ума, и знать не хочетъ, что точно такой же размахъ можно отыскать въ умѣ очень многихъ другихъ нацiй, что всякiй начальникъ естественно привыкаетъ относиться къ своимъ подчиненнымъ въ такой же степени безусловно, въ какой самъ подчиненъ стоящему надъ нимъ высшему начальнику. Да иначе и нельзя: если напримѣръ начальникъ требуетъ отъ непосредственно-подчиненнаго ему лица безпрекословнаго исполненiя приказанiй, которыя послѣднiй можетъ выполнить только при помощи ему подчиненныхъ лицъ, то и онъ долженъ требовать отъ нихъ такого же безпрекословнаго исполненiя. Въ чемъ же тутъ особенно-широкiй размахъ ума? Дѣло очень простое и для всякаго, хоть-бы иностраннаго ума понятное…. Но это еще ничего; а вотъ послушайте дальше.

"Съ другой стороны (продолжаетъ г. Чичеринъ) возьмемъ понятiе о свободѣ. Оно еще болѣе представляется намъ условнымъ… Понятiе о свободѣ въ общественной жизни немыслимо иначе, какъ въ предѣлахъ, постановленныхъ закономъ или обычаемъ. Между тѣмъ русскому человѣку и это понятiе представляется безграничнымъ. Русскiй либералъ теоретическинепризнаетъ никакой власти. Онъ хочетъ повиноваться только тому закону, который ему нравится. Самая необходимая дѣятельность государства кажется ему притѣсненiемъ. Русскiй либералъ выѣзжаетъ на нѣсколькихъ громкихъ словахъ: свобода, гласность, общественное мнѣнiе, слiянiе съ народомъ и т. п., которымъ онъ не знаетъ границъ и которыя поэтому остаются общими мѣстами, лишонными всякаго существеннаго содержанiя. Оттого самыя элементарныя понятiя: повиноваться закону, потребность полицiи, необходимость чиновниковъ кажутся ему порожденiемъ возмутительнаго деспотизма."

Далѣе г. Чичеринъ жалуется, что хоть бы напримѣръ онъ, "въ невинности сердца, не строилъ никакихъ теорiй и никогда не предлагалъ держать лишнее количество чиновниковъ," — но русскiе либералы все это могутъ ему приписать.

"Откуда же (вопрошаетъ онъ засимъ) все это происходитъ? отчего противъ васъ поднимается вопль въ извѣстномъ разрядѣ журналистики? Оттого что вы имѣли неосторожность или дерзость произнести нѣкоторыя слова, которыя возбуждаютъ колеръ въ либеральныхъ дѣтяхъ: государство, законъ, чиновникъ. централизацiя…"

Незнаю, что могло возбудить въ г. Чичеринѣ такой невыразимый «колеръ», который разумѣется въ этой тирадѣ, полной явной, вопiющей неправды. Что писалъ онъ ее въ видимомъ раздраженiи — это еще ничего: кому не случалось въ жизни раздражаться? Но раздраженiе въ г. Чичеринѣ произошло такого свойства, какого мы и не предполагали въ современномъ намъ мыслителѣ. Раздражился же онъ дотого, что незамѣтилъ очень крупно несообразности въ самомъ сильномъ мѣстѣ своей тирады: у него русскiе либералы "не признаютъ никакой власти" и въ тоже время "хотятъ повиноваться закону" (хоть бы и такому, который имъ нравится). Но кто хочетъ повиноваться закону, тотъ уже не можетъ не признавать надъ собою власти. Чтоже касается до закона, который нравится, то пусть г. Чичеринъ скажетъ по чистой совѣсти, желаетъ ли онъ повиноваться закону, который ему не нравится? Здѣсь само собою разумѣется, что никакой разумный законъ не можетъ не нравиться никому, кромѣ помѣшаннаго, — если незабывать, что законъ пишется не для каждаго лица въ отдѣльности, а для всѣхъ подданныхъ государства.