Она сохранила лезвие, которым он побрился перед тем, как ушел в армию. Оно завернуто в бумагу, на которой написано: «Осторожно, бритва». Это она когда-то написала с тем, чтобы сын, упаси бог, нечаянно не порезался. Он начал бриться, едва только над верхней губой начал темнеть детский пушок. Нарочно скреб эти чуть заметные волосики, прослышав, что усы скорее будут расти, если почаще их брить. Использованное, завернутое в бумагу лезвие и футлярчик с новыми лезвиями, помазок с чашечкой лежат на верху шкафа. В шкафу висит его одежда — «взрослое» пальто, и «взрослый» костюм, что он носил в десятом классе. В то тяжелое время, когда продукты выдавались по карточкам, Рива много личных своих вещей продала, выменяла на лишний фунт хлеба, на горстку сахара, но его все осталось нетронутым, она бережет его вещи как зеницу ока. На тумбочке лежат его учебники, тетради. Время имело над ними власть, но небольшую. Странички слегка пожелтели. Некоторыми книгами иногда пользовался Полин сын, Володя, он поставил две кляксы на «Экономической географии». Рива тогда изрядно расстроилась и дала себе слово впредь не выпускать из дому ни одной вещи, принадлежавшей сыну.
Лев Борисович сидел на стуле возле столика и блуждал взглядом по этому крошечному наследству, которое племянник оставил после себя: реликвии выглядели сейчас осиротелыми, заброшенными, точно у них отлетела душа. С портрета на стене глядел юноша с застывшей сосредоточенностью на лице. Зачем Лев Борисович зашел сюда? Зачем взял у соседки ключ? Он еще с минуту посидел, в глубокой задумчивости уставившись в старые обои. Местами обои отделились от стены, образуя заметные складки.
Он вышел из комнаты и, постучав к соседке, спросил у нее адрес больницы.
В вестибюле большого семиэтажного больничного корпуса, где находилось терапевтическое отделение, царила тишина, ни больных, ни здоровых не было видно, лишь уборщица мыла затоптанный пол, а у двери перед лестницей, ведущей наверх, к палатам, дремала пожилая санитарка.
— Гражданин, — вскочила она со стула, — завтра, завтра! Завтра приемный день. Больные уже спят.
— Будьте любезны, вызовите, пожалуйста, дежурного врача.
— Я никого так поздно не вызываю. Что это такое творится — на ночь глядя! В своем ли вы уме?
— Прошу вас. Вызовите дежурного врача или сестру, — настаивал Лев Борисович.
— Ну что прикажете с вами делать?.. Как ваша фамилия?
— Ханин.
— Ханин? Вы не родственник, случайно, Ханиной, докторши? — спросила санитарка уже гораздо мягче.
Внезапное напоминание о жене неприятно подействовало на Льва Борисовича, он пожал плечами, не понимая, какое значение могут тут иметь родственные отношения. Однако значение это, по всей вероятности, имело, потому что санитарка не без любопытства переспросила еще раз:
— Родственник? Что же вы молчите?
— Да, — неохотно ответил он.
— Сейчас, миленький, позову дежурную. — Совершенно преобразившись, она живо устремилась к лестнице и через минуту вернулась с молодой женщиной, на ходу сообщив ей: — Это врача Ханиной родственник. Уже сколько лет лечусь у нее, в поликлинике.
Но даже после такой блистательной, исключительно ценной рекомендации Льву Борисовичу пришлось долго уговаривать врача, чтобы она хотя бы на пять минут допустила его к больной. Он так настойчиво просил, на его усталом лице было такое умоляющее выражение, что она наконец не выдержала и сдалась:
— Хорошо, мы пойдем в обход правил. Если ваша сестра еще не спит и сможет выйти к вам в коридор, вы увидитесь с ней, но завтра я за это получу выговор. В какой она палате?
— Не знаю.
— Вы даже не знаете, в какой она палате? Тогда идите домой. Вы и сами выглядите не слишком хорошо.
— Но я должен ее видеть!
— Вы и увидите завтра. Справочная уже закрыта.
Его настойчивость была бессмысленной, но он не отступал, может быть потому, что не было у него теперь человека ближе, чем сестра, которая лежит здесь, в больнице, а там, за больничными стенами, ночь, и ему, собственно, некуда идти.
— Посмотрите в регистрационных книгах. Вы же имеете к ним доступ, — упрашивал он.
Врач вошла в застекленную будку в конце вестибюля и принялась листать толстую книгу, потом позвонила кому-то по телефону и вышла из будки с невеселой новостью:
— Она лежит с кислородной подушкой. Нельзя ее сейчас тревожить. Я же говорю вам, приходите завтра, может быть, ей станет легче.
На одном из автобусов, подкатившем к стоянке возле больницы, Лев Борисович уехал. Сошел он на другом конце города, у Сокольников, и углубился в Сокольнический парк. Тишина здесь стояла такая, как в городке ученых, но удовольствия от нее сейчас не было, она лишь угнетала, эта тишина, полная таинственных шорохов.
