— Вахтангу Гоберидзе, — рассказывала Моника, — вдруг пришло в голову поехать в отпуск на Север, в Кижи, он хочет поглядеть на церкви, построенные без единого гвоздя, увидеть иконы древних русских мастеров. Вахтанг уже сколотил целую группу, которая поедет вместе с ним, и меня он тоже уговаривает поехать, но я вынуждена отказаться. Во-первых, большие дорожные расходы, во-вторых, короткий отпуск — всего восемнадцать дней, в-третьих, нужно побывать у мамы, в-четвертых… А вам было бы интересно такое путешествие? Вы бы поехали? — По тону, каким был вдруг задан этот вопрос, и по нетерпеливому ожиданию ответа на него нетрудно было догадаться, что, если бы Лев Борисович поехал, она наверняка передумала бы и все свои важные доводы против поездки отбросила бы в сторону.
— Нет, Моника, — сказал Лев Борисович, — в Кижи я пока не собираюсь, хотя это действительно очень интересное место, там есть что посмотреть.
— Я знаю, вы не любите разъезжать… — разочарованно заметила Моника. — Ну, расскажу вам еще одну новость, — продолжала она. — Недавно к нам в лабораторию заявилась жена Виктора Ремизова. Жалуется и плачет, что Виктор не приходит домой ночевать, изменяет ей. Вот так гусь!
В конце пути, когда машина свернула на проспект Науки, Моника огорошила Льва Борисовича совсем удивительной новостью: Яша Клейнерман получил наследство из Канады. Невероятно, но факт. Из Инюрколлегии пришло официальное уведомление. В Торонто у него жила старая богатая тетка — одна-одинешенька, ни детей, ни родственников у нее, вот она и вспомнила о племяннике в России и перед смертью вставила его имя в завещание.
— И большое наследство? — поинтересовался Лев Борисович.
— Точно еще неизвестно, но Яша говорит, что колоссальное и что он теперь миллионер. Мне он пообещал, как только получит наследство, дать десять тысяч долларов.
— За что это вам следует такой большой куш? — засмеялся Лев Борисович.
— Мне причитается еще больше, — ответила Моника. — Он же всюду сеет свои стихи, а я их нахожу. Найденные стихи, говорит он, стоят больше миллиона, они войдут в его полное собрание сочинений и, следовательно, в историю литературы. Ну, а пока он взял ссуду в нашей кассе взаимопомощи и купил лодку, — к нам в магазин спорттоваров завезли каноэ, за три дня их расхватали.
Моника без устали щебетала, от нее веяло радостью, невысказанной радостью оттого, что он приехал один, без жены, и что она, Моника, сидит рядом с ним. В открытое окошко автомобиля ветер доносил запахи леса, который отступил вглубь, чтобы дать место шоссейной дороге и двум рядам многоэтажных зданий, протянувшихся на проспекте Науки.
Чем ближе подъезжали к Ломоносовской улице, где стоит двухэтажный особнячок Льва Борисовича, тем больше к запаху леса примешивался запах искусственного моря, широко разлившегося вокруг новой ГЭС.
— Почему вы приехали один, без жены? — спросила наконец Моника, не спуская с него своих сверкающих зеленых глаз. Вопрос все время вертелся у нее на языке, и она, не выдержав, задала его. Лев Борисович промолчал, давая понять, что ему неприятно, когда вмешиваются в дела, имеющие отношение к нему одному.
Радостное настроение Моники точно рукой сняло, от ощущения счастья не осталось и следа. Вот сидит рядом с ней Лев Борисович Ханин — чужой, замкнутый, одинокий человек, не желающий хотя бы немного раскрыть свое сердце, поделиться, рассказать о себе. Через минуту он попрощается с ней, протянет руку, улыбнется официально дружеской улыбкой и скажет спасибо за то, что она встретила его на аэродроме.
А почему бы ему сейчас не пригласить ее в гости, в свой просторный двухэтажный коттедж, где он один как перст? Если бы она могла напрямик высказать ему все, что она думает, она бы сказала: «Вы боитесь, Лев Борисович, что в городке пойдут пересуды. Удивительно, что вы не попросили меня выйти из машины в десяти километрах от вашего дома. Не ровен час, кто-нибудь заметит, что мы сидим рядом… Но на то и городок, чтобы судачили. Пусть судачат, пусть говорят, пусть смеются, шушукаются, пусть считают, что Моника задумала стать хозяйкой в двухэтажном коттедже, хочет распоряжаться большими деньгами и премиями ученого. Меня такие разговоры не трогают. Почему же они волнуют вас? Что вас пугает, чего вы боитесь? Я хорошо знаю, что не деньги, не премии, не ученое звание и коттедж меня влекут. Я люблю. Может же человек понравиться и можно же полюбить его только потому, что он хороший человек… «Но, может быть, это вовсе не страх у него, и не боится он никаких кривотолков и пересудов, просто он не любит меня…» С тех пор как Лев Борисович завладел чувствами Моники, подобная мысль впервые пришла ей в голову и поразила ее, потрясла своей безжалостной простотой. «Я его люблю, а он меня — нет. Что же я льну к нему? Он слишком честен и скромен для того, чтобы взять женщину, словно игрушку, зная заранее, что она сразу надоест ему. Я ему надоела и на работе, и только такая дуреха, как я, могла не заметить этого…»
