Лев Борисович все время чувствовал спиной приятный ветерок из окна. Ветер будто искал, что бы такое скинуть с письменного стола. Этот стол — единственный предмет из старой мебели, привезенный Львом Борисовичем с прежней квартиры. Большой, массивный стол с десятью длинными и глубокими ящиками — по пяти с обеих сторон — и огромным ящиком в середине. Словно живое существо, стол весь в морщинах и шрамах. Многие годы, тысячи и тысячи часов его хозяин провел за ним, даже, случалось, и спал на нем. За этим столом Лев Борисович сделал свое первое изобретение, создал очень простой по конструкции механизм для кантовки рельсов. В рельсо-балочном цехе металлургического завода, где Лев Борисович когда-то работал, кантовка, то есть повертывание рельса, производилась вручную. Это был тяжелый и, разумеется, малоэффективный труд. Лев Борисович смастерил на столе хитроумное сооружение и так долго его совершенствовал, пока миниатюрный рельс с помощью этого устройства покорно и легко стал ложиться на любую сторону. К левому краю стола были прикреплены тиски, около них лежали напильники, микрометр, кронциркуль, различные болты, гайки. Это был стол-мастерская. Годы спустя за этим столом он писал свою кандидатскую диссертацию.
А теперь он сидит за ним до поздней ночи и работает над важной проблемой, — если ему удастся разрешить ее, это будет самым большим достижением в его жизни. Как же можно выбросить такого замечательного друга, который стоит на своих толстых ножках, словно прикованный к полу? Разве можно сменить его на какой-то полированный легкий столик, вышедший только что из-под рубанка и еще не имеющий ни единой царапины, ни одного пятнышка?.. Сколько Полина Яковлевна ни доказывала, что такую громоздкую, тяжелую старую бандуру нельзя тащить в малогабаритную квартиру и сколько раз она ни водила Льва Борисовича в мебельные магазины, пытаясь соблазнить его новейшими, низкими и легкими столами, он равнодушно проходил мимо них, считая, что его стол куда лучше.
Кроме старого стола, в кабинете вся мебель новая. На новом диване, в новых мягких креслах сидели теперь гости и вместе с хозяином вспоминали разные истории, коротая время до начала трапезы. Лев Борисович принялся рассказывать об углах, которые ему приходилось снимать в молодые студенческие годы. Говорил он в своей излюбленной манере — немного с иронией и едва заметной улыбкой, — придававшей его рассказу своеобразный колорит.
— Вам, разумеется, известно, друзья мои, что слово «угол» имеет несколько значений, — начал Лев Борисович. — В данном случае я имею в виду угол комнаты, сдаваемый внаем. Мои старые товарищи, сидящие теперь тут, с нами, могут засвидетельствовать, что москвичом являюсь я с давних времен, еще с той поры, когда на Тверской улице звенел трамвай, а с ним соперничали фаэтоны и пролетки. Мне было восемнадцать лет. Фантазия у меня, как и у всех восемнадцатилетних, работала отлично, я уже видел себя большой знаменитостью, в окружении толпы восхищенных студентов, глотающих каждое мое слово, произнесенное с высокой университетской кафедры. Если мне, думал я, не суждено открыть закон всемирного тяготения или теорию относительности, потому что, увы, они уже открыты, то я осчастливлю человеческий род другим эпохальным открытием. Я был преисполнен честолюбивых планов и мечтаний, но к ним примешалась маленькая, незначительная, просто ничтожная проблемка, которая каждый день, в особенности с наступлением вечера, напоминала о себе. Дело в том, что при институте, куда я поступил учиться, было очень небольшое общежитие, оно никак не могло удовлетворить всех студентов, и я был лишен желанной койки. Мне нужно было найти себе пристанище частным порядком, и вот в один прекрасный день, вернее, в один прекрасный вечер, вместо сенсационной статьи в журнале Академии наук, долженствующей изумить мир моим крупнейшим открытием, на четвертой странице «Вечерки» появилось скромное, прозаическое объявление такого рода:
