— Я живу… — он не договорил, потом добавил глухо: — Один я остался… Скажите мне: вы видели, как людей гнали из местечка? Их же гнали через вашу деревню к карьеру. Я еще там не был, теперь вот иду туда.
— Сейчас, ночью?
— Дорога мне хорошо знакома. Вы же знаете, я там работал, десятки раз ездил на грузовике туда и обратно. Я и ночью найду. Но вы мне не ответили: видели?..
Зачем ему нужно было знать, видела ли она, как гнали на смерть людей из местечка. Его родителей, а также троих братьев и двух сестер она не знала, никогда не видела. Что же она могла ему о них рассказать? Но если в то страшное утро она видела тех несчастных, обреченных людей, может быть, ее взгляд случайно скользнул по лицам матери или отца, сестер, братьев. Так или иначе, она живой свидетель их последнего пути.
— Да, я видела, и с того дня у меня осталось на память… — Она взяла со стола лампу и поманила его за собой в сторону полуотворенной двери.
Во второй комнате стояли две детские кроватки, одна — побольше, другая — поменьше; меньшая стояла в изголовье большой кровати. Женщина поднесла лампу к меньшей кроватке, где спинкой вверх, уткнув личико в подушку, спал маленький ребенок. Ловким и осторожным движением женщина перевернула малышку, и та от блеснувшего луча лампы открыла глаза, но тут же сомкнула их вновь.
— Тогда это была совсем крошечная девочка, — прошептала женщина. — Теперь ей должно быть не меньше четырех, но точно я не знаю. Нашла я ее в то самое утро у себя во дворе, возле забора, — до того еще, как их погнали из местечка через нашу деревню. Принесли малютку, может быть, на рассвете, а может, ночью. Кто принес, каким образом, почему именно ко мне — этого я не знаю. Скорее всего, случайно. Калитка-то была открыта, дом поблизости от дороги. Что мне пришлось пережить — об этом долго рассказывать, главное, ребенок выжил, растет… — Она наклонилась над девочкой и поцеловала в румяную щечку. — Я в нашей церкви ее окрестила. До войны я в бога не верила, в церковь не ходила, а вот в эти трудные годы стала молиться, просила бога за мужа, чтоб вернулся с войны невредимым, за сына нашего, Васютку, и за девочку, которую мне подбросили, а ведь чтобы уберечь ее, приходилось быть все время начеку… Вот это — Васютка, — указала она в сторону второй кроватки, где лежал, ритмично посапывая коротким носиком, мальчик лет семи-восьми. Кроватка уже была мала ему — ноги свесились вниз. — А это мой муж, — кивнула она на маленькую фотокарточку на стене, когда они опять вернулись в горницу. И, глубоко вздохнув, с повлажневшими глазами добавила: — Он не вернулся с войны. Получила извещение: «Пропал без вести».
Зелик должен был что-то сказать ей в утешение и не находил слов. Не находил ни для нее, ни для себя. Совсем близко отсюда погребены все его близкие, и он, единственный, кто уцелел из всей семьи, чувствует себя так, словно тяжелые глиняные пласты карьера давят и на него. В комнате тихо, лишь ходики тикают и слышно, как во сне посапывает Васютка.
Зелик поднялся с табуретки.
— Я пойду… Извините, что разбудил среди ночи… — Ему не хотелось покидать этот теплый и уютный дом. Удивительно было, что после всего пережитого — фронт, ранение, неметчина, возвращение в местечко, где он не нашел ни близких, ни крова, — после всего этого он помнил об этой женщине, которую два раза подвез в город на своем грузовике.
Теперь он уже был уверен, хотя не хотел себе в этом признаться: из местечка пошел он, невзирая на поздний час, в деревню с затаенной надеждой увидеться с нею, поговорить. И когда у нее дома при свете лампы всматривался в ее лицо, то убедился, что она так же мила, так же проста и сердечна в разговоре, как четыре года назад. Ему казалось, что она ничуть не изменилась. Ясные синие глаза смотрели тепло и участливо. Зелик подумал о том, что на всем белом свете, наверно, это единственный дом, где он мог бы немного передохнуть, прийти в себя. Но ему нужно уходить…
— Да, — спохватился он, — сколько лет знакомы, а я даже не знаю, как вас зовут…
— И я не знаю вашего имени, — она смущенно улыбнулась.
Слабая улыбка осветила и его лицо. Они оба в эту минуту были рады, что есть хотя бы маленькая зацепка, и ему можно повременить немного с уходом, они ведь и в самом деле еще как следует не знакомы.
— Меня зовут Анфиса. В деревне просто зовут Фиса.
— А меня — Федор.
Так он называл себя в плену. Ему тут же неловко стало перед Анфисой за то, что солгал, и он поправил:
— Настоящее мое имя Зелик.
— У нас в сельсовете можно переночевать, — сказала Анфиса. — Это поблизости, четвертый дом от нашей хаты. Ночью там всегда кто-нибудь дежурит. Вас впустят переночевать.
Провожая его до калитки, пригласила заходить.
— Зайду, непременно зайду, — обрадовался он, — скажи только когда?
— Когда сможете.
— Я могу прийти завтра утром.
— Утром меня не застанете — я на ферме. И поздно вечером, когда дети спят, тоже не надо.
— Если не утром и не вечером, то когда же?
