Двадцать третьего августа Зелик на рассвете уехал из деревни и вернулся поздно вечером. Была горячая пора жатвы, когда, как говорят в народе, один день год кормит, и все же в эту печальную годовщину он поехал к карьеру. Карьер был заброшен, засыпан. Вокруг — высокие травы, полевые цветы, среди которых пестрело еще много неотцветших — они цветут до глубокой осени. Из разных мест съехались сюда люди, и Зелик, стоя сейчас возле карьера рядом с другими, ощущал такую тяжесть в сердце, которая, он знал, не исчезнет никогда, будет давить до самой смерти. Хотя бы немного облегчить душу могли слезы, но их не было, только сухим огнем горели глаза. Когда он возвращался обратно, в памяти всплывали давно забытые напевы, которые приходилось слышать в родительском доме. Он истосковался по этим напевам, просто по слову, произнесенному на том языке, который с детства был для него родным. По-еврейски он разговаривал сам с собой, а когда приезжал к карьеру, прислушивался к разговору евреев, сам иной раз вставлял пару слов, и звуки собственного голоса напоминали ему голоса отца и матери… В деревне у одного из колхозников отмечали семейный праздник. Пригласили и Зелика. Гости выпили, закусили, затянули песню, одну, другую, русскую, украинскую. Вспомнились Зелику несколько строк из песни, которую напевали в его семье:
Голос у Зелика был приятный, мягкий. За столом смолкли. Его стали просить, чтобы он допел до конца, но он отказался, жалея в душе, что вообще начал.
В один из дней, уже на исходе осени, Зелик вечером возвращался с поля. С утра вспахивал на своем тракторе зябь. Придя к Анфисе, очень удивился, увидав незнакомого человека, который спал на лавке. Незнакомец, очевидно, устал с дороги, а после обеда у хозяйки решил вздремнуть. На столе еще стояла неубранная обеденная посуда. К лавке были приставлены палка и костыль. Значит, инвалид. Лицо покрыто румянцем, но не таким, какой бывает у здорового человека. Казалось, лицо долго терли докрасна. Ближе к подбородку — синий шрам.
Анфиса, смущенная и растерянная, устремилась Зелику навстречу и рукой дала понять, чтобы не заходил в дом. Сама она тотчас вышла вслед за ним.
— Афанасий мой вернулся, — зашептала она. — Весь покалечен, живого места нет на нем. Поэтому, сказал, так долго не приезжал домой. Мол, зачем он мне такой?
Зелик, слушая Анфису, ошеломлен был не меньше, чем она сама.
— Давай зайдем в хату, — предложил он. — Почему мы стоим во дворе?
— Спит… Пусть выспится, он взбудоражен. Да и ты тоже. Глянь-ка, совсем на тебе лица нет. — Ее, очевидно, беспокоила предстоящая встреча Зелика с Афанасием. — Лучше уходи. Уходи сейчас, — шептала она, — вот-вот проснется.
— Гонишь, значит, меня?
— Я — гоню? — Она припала к нему и чуть было не расплакалась в голос. Подавив в себе слезы, с испугом оглянулась на окна хаты. — Я бы с тобой хоть сегодня ушла и Любочку с Васюткой взяла бы с собой, если бы… если бы он только вернулся здоровым…
Любочка играла здесь же, во дворе, возле них. Зелик окликнул ее и, когда она подбежала, спросил:
— Пойдешь ко мне?
— Пойду, — сказала Любочка, протягивая ему ручонку.
— Любу я возьму с собой, — сказал Зелик решительно.
Эта маленькая девочка, которая любит его и видит в нем отца, была бесконечно дорога ему.
— Я пойду с тобой, папа! — щебетала Любочка, запихивая поглубже свою ручонку в руку Зелика.
— Ты сам не знаешь, что говоришь! — изумилась Анфиса. — Куда ты возьмешь малышку? Кто за ней смотреть будет? У тебя же собственного угла нет. Когда устроишь хоть немного свою жизнь, тогда видно будет… А теперь иди… Прошу тебя, иди…
Но достоинство, простое человеческое достоинство, не позволило ему вот так сразу взять и уйти. Это бы означало — испугался, пустился наутек. И, вместо того чтобы уйти, он направился к дому. Анфиса пыталась удержать его, но он уже открыл дверь хаты. Афанасий успел проснуться, сидел на лавке, взгляд его устремился на вошедшего.
— Поспал? Отдохнул? И, наверно, уже проголодался? — обратилась к Афанасию Анфиса, пытаясь замять общую неловкость.
— По рюмке пропустить можно, коли найдется. Садись, — кивнул он Зелику, — и ты тоже, — добавил он, исподлобья взглянув на жену.
— Сяду, успеется, — сказала Анфиса. — Из погреба кое-что взять надо.
