— Зелик Моисеевич.
— А разве… не Борис Алтерович?
— Нет, не Борис Алтерович.
— Но ведь ваша фамилия Зеглман?
— Зеглман, — с радостью подтвердила Люба.
Марк Львович не помнил, как зовут дочь его родственника, в голове мелькали имена «Элеонора», «Эльвира», «Элизабет».
— А зовут вас… как?
— Меня зовут Люба.
— Люба… прекрасное имя. У меня есть тетка, которую тоже зовут Люба. Любовь Ароновна.
Люба подумала, что наступил момент, чтобы перейти к генеалогии, и вынула из сумочки небольшой, в красной обложке, блокнот.
— Здесь у меня все записано. Прадеда моего звали Гирш, по-русски, значит, Григорий, прабабушку звали Рохл, Рахиль.
— А моего деда звали Хаим, а бабушку — Песя, это с отцовской стороны. По материнской линии… — Марк Львович задумался. — Вспомнил: его звали Мотл, ее — Голда.
— Выходит, мы не родственники, — заключила Люба разочарованно.
— Близкие, — очевидно, нет, — согласился Марк Львович.
— А может, даже и не дальние, — вздохнула девушка. — Но у меня к вам есть еще один вопрос, сугубо деловой.
— Сугубо деловой?
— Да. Мне нужны трубы…
— Трубы? Ради них вы сюда и приехали? Вы — толкач? — Он от души рассмеялся, и смех его, вероятно, был слышен в приемной комнате.
— Не мне они нужны, а заводу «Метиз», что в Муравеле. Мой отец работает в отделе материально-технического снабжения, но это все равно, я или он, без металла мы отсюда не уедем. На нашем заводе срывается план.
— Вопрос о трубах мы обдумаем, — сказал он. — И… вопрос о нашем родстве — тоже. Мне бы хотелось, чтобы такая толковая девушка, как вы, была моей родственницей. Знаете что, Люба, поезжайте ко мне домой, у меня очень славная мама, она уже старенькая. Будет вам рада. Зовут ее Мина Ефимовна. С нею вы все подробно выясните, возможно, и в самом деле… Вы же — Зеглман. — Немного наклонившись к Любе, добавил доверительно, перейдя вдруг на «ты»: — Ты еще не знаешь, что за семья у нас. Здесь, в Рудинске, фамилия Зеглман — одна из самых известных. Познакомишься, сама увидишь…
Люба направилась к матери Марка Львовича, где ее уже ждали. В том же длинном платье, туфлях на высоких каблуках, с янтарным кулоном.
Мать Марка Львовича и ее тридцатичетырехлетний внук Феликс встретили гостью очень тепло. Открывший на ее звонок дверь Феликс тут же протянул ей руку.
— На пороге не принято знакомиться, — улыбнулась она.
Из боковой комнаты вышла старушка, неторопливо, внимательно оглядела девушку и, видимо, осталась довольна.
— Марк мне уже звонил о тебе, я знаю, что ты ищешь родственников. — Мина Ефимовна чуть приподнялась в своих домашних шлепанцах, чтобы получше вглядеться в лицо рослой, статной гостьи.
В гостиной был накрыт стол. На белой скатерти стояли мисочка с салатом и две тарелки — одна с нарезанной селедкой в кружочках лука, другая — с колбасой. Посреди стола — бутылка рислинга и вокруг нее три рюмочки.
— Это все на скорую руку приготовил Феликс, — пояснила бабушка, как бы снимая с себя ответственность за скромное угощение. — Давайте-ка сядем к столу и перекусим.
Люба долго упрашивать себя не заставила, успела проголодаться.
— Феликс, — бабушка кивнула в сторону пустой тарелочки, стоявшей возле Любы.
Внук тут же наполнил тарелочку и подвинул к Любе.
— Кушай! На нас не смотри, мы уже поели, — подбодрила старушка девушку.
Когда с едой было покончено, Мина Ефимовна взяла Любу под руку и повела к себе в комнату. Вслед за ними направился Феликс.
Бабушке восемьдесят один год. Лицо ее, сохранившее следы былой красоты, и теперь еще как будто освещал ровный и спокойный свет, похожий на тот, что окрашивает горизонт перед тем, как погаснут последние лучи вечерней зари; голубоватые зрачки ее глаз напоминали две свечи, которые, догорая, светят так же ярко, как вначале. На шее у нее висел медальон, в нем — фотография ее покойного мужа, которого она боготворила при жизни, а теперь, после его смерти, все ее мысли связаны только с памятью о нем. В утренние часы, после завтрака и недолгой прогулки поблизости в сквере, Мина Ефимовна садилась у себя в комнате за письменный стол. Она писала воспоминания о Льве, своем муже.
— Садись, дитя мое, — сказала она Любе, указывая на стул подле себя, и сама привычно уселась на свое место за столом. — Будем устанавливать родство. Кто же из нас первый начнет рассказывать?
— Ты, бабушка, как старшая, должна начать первая, — заметил Феликс.
— Хорошо, начну я, — согласилась она, — а ты, Феликс, если не собираешься слушать до конца, то лучше сразу же уйди, а то я тебя знаю: в середине встанешь и уйдешь.
— Бабушка, даю слово, не уйду, — горячо возразил Феликс, — но прошу тебя об одном: ты всегда рассказываешь только о дедушке, а мне бы хотелось, чтобы ты о себе тоже рассказала. О себе никогда не говоришь.
Мина Ефимовна стянула потуже края платка на груди и устремила взгляд на стол, словно в отражении полированного стола могла увидеть свое прошлое. Начала рассказывать неторопливо, подробно, гораздо подробнее, чем это требуется даже для того, чтобы установить родство.
