Лев Борисович был так увлечен любимой темой, что мысленно видел беспрерывный поток расплавленной стали. Металл кипит, бурлит, клокочет, но из печи льется ровным беспрестанным ручьем, вечным, как сама жизнь.
Было еще не так поздно, когда Лев Борисович поднялся из-за стола, отсутствующим взглядом оглядел свой великолепный номер «люкс», отрешенно посмотрел на черный лес за окном. Огненная стальная лава, которая еще минуту назад беспрерывно струилась перед глазами, теперь погасла. Казалось, этот поток был взаправдашним, настоящим, а не плодом фантазии. Льву Борисовичу стало холодно и неуютно, будто он попал зимой в нетопленую квартиру. Какое-то тягостное чувство охватило его, не понять было, откуда оно взялось, ведь только что у него было так легко на душе, он испытывал огромное удовольствие, вычерчивая эскиз нового агрегата и делая расчеты, которые, как ему казалось, ведут к желанному результату. Странная тоска, словно живое существо, сжала сердце. Ему, видимо, нельзя долго засиживаться. Как хорошо было бы, если бы рядом с ним оказался Володя, сидел бы за этим столом, листал книгу, ломал голову над какой-нибудь задачей, из тех сложных, хитроумных задач, что задают на математических олимпиадах. В одном из старых блокнотов у Льва Борисовича зафиксирована знаменательная дата радостного события: Володя дорос уже до подоконника и, когда приподнялся на цыпочках, смог придавить носик к оконному стеклу.
Теперь Володя уже выше отчима, и он далеко, и Поля тоже далеко. Ему казалось, что после кровавой военной бури ему удалось снова обрести семью, устроить личную жизнь, создать семейный очаг, но вот он снова один — без сына и без жены. А сердце подсказывает, что все вместе они уже будут не скоро, возможно — никогда. Будут короткие свидания, эпизодические полеты на «ТУ» в Москву и из Москвы. Поля не переедет сюда, в этом он теперь уверен, и не отпустит от себя Володю. Лев Борисович ловит себя на мысли о том, что он скучает больше по сыну, чем по жене. Что-то в последнее время надломилось в его отношениях с Полей, его точит эгоистическая по сути мысль: как она забыла своего прежнего мужа, Давида, так она бы забыла и нынешнего, если бы он разделил его участь — участь солдата, похороненного в безвестной могиле. Неужели действительно это свойственно человеческой природе — забывать даже самых близких людей?
Где-то сказано, что жена может стать крыльями для своего мужа и может висеть камнем на его шее. Их жизни не слились, он — сам по себе, и она — сама по себе. Очевидно, когда не пропета первая песня, не спеть и вторую. Пусть циники твердят иное, но теперь он верит, что любовь, большая, красивая, настоящая любовь, бывает только одна, ею можно быть осчастливленным не более одного раза в жизни.
«Нужно перед сном сделать маленькую прогулку», — громко сказал он самому себе и, накинув пиджак, медленным шагом, как и положено идти на прогулку, направился по коридору к выходу. В ярко освещенном вестибюле, где за низкими столиками обычно сидят шахматисты в окружении нескольких безмолвных зрителей, на сей раз было необычайно оживленно и шумно. Снизу вверх по лестнице поднималась группа мужчин, слышалась разноязычная речь — английская, французская, немецкая. Некоторые мужчины, особенно молодые, несмотря на теплый вечер, были в темных костюмах, в галстуках, с накрахмаленными белыми воротничками и ослепительно белыми манжетами с сияющими запонками. Другие — этих было большинство — держались более непринужденно: с пиджаком на руке или перекинутым через плечо, шляпа тоже в руке, воротничок тенниски широко распахнут. Администраторы и уборщицы гостиницы помогали нести чемоданы с наклейками этикеток многих аэродромов Европы и Америки.
Держась поближе к перилам, чтобы не мешать людям, поднимающимся наверх, Лев Борисович стал спускаться по лестнице. Заглядевшись на приезжих, он лицом к лицу столкнулся с человеком, который тоже держался за перила, в другой руке у него был скомкан берет. Оба — Лев Борисович и гость — торопливо сняли руки с перил и сделали шаг в одну и ту же сторону, таким образом они встретились снова лицом к лицу, дружески улыбнулись друг другу и разошлись… «Хелло, мистер Ханин!» — раздался возглас человека, который был уже на верхних ступеньках лестницы. «Иес!» — отозвался тот самый, что был с беретом в руке. Лев Борисович остановился, потом поднялся на несколько ступенек выше и в третий раз, теперь уже очень внимательно, посмотрел на своего однофамильца. Человек с беретом так же с любопытством устремил свой взор на Льва Борисовича. Что-то очень знакомое и близкое, словно сказка из далекого детства, далекий детский сон, ожило перед глазами этих двух пожилых людей. Оба сделали еще шаг вперед по лестнице — и повернулись друг к другу.
— Это ты? — вырвалось у ошеломленного Льва Борисовича, и действительно будто не наяву, а в далеком сне последовал ответ, также полный изумления, растерянности и радости:
