— У меня речь идет о капитальном строительстве. Нужно построить целый агрегат, плавильную печь, — сказал Ханин, внушительно подчеркивая каждое слово.
У Девяткина — бывшего начальника отдела капитального строительства — впиталось в кровь влечение к крупным, объемным работам. Эти два слова — «капитальное строительство» — немедленно ассоциировались у него с огромными контейнерами, сверхмассивными ящиками, специальными монтажными бригадами, специальными выпусками газеты «Молния», с призывом на всю полосу: «Все наши силы — на выполнение нового ответственного задания!» В предвкушении капитальной работы Девяткин всегда ощущал большой прилив сил и бодрости. Он еще раз прочитал бумаги, которые Лев Борисович раньше ему подал.
— Хорошо, — сказал он уже более мягко. — Пусть дают команду сверху, сделаем, что будет нужно.
Два телефона на столе, которые до сих пор милостиво молчали, теперь зазвонили оба сразу. Директор поднял одну трубку, поговорил с кем-то. Затем взял другую трубку и сразу переменился в лице, поспешно протянул Льву Борисовичу руку.
— Полундра! Остановили прокатный стан! — с досадой воскликнул он. — Всю неделю лихорадило, а ведь скоро конец месяца.
Всеми мыслями он уже был в прокатном цехе, у остановившегося стана. Лев Борисович вышел вместе с ним из кабинета. Приподнятое настроение, с которым он явился сюда, заметно упало. Он надеялся, что Девяткин зажжется его идеей, оказалось, тот смотрит на это дело как на лишнюю обузу, дополнительные лишние хлопоты: «Пусть дадут команду…» От вынужденной любви мало проку…
Лев Борисович хотел еще сегодня пройтись по заводу, посмотреть старые цехи и новые корпуса, и повернул к заводским воротам, но на противоположной стороне улицы у торговой палатки увидел вдруг очень знакомое женское лицо. Некоторое время он смотрел издали, не ошибся ли, действительно ли эта пожилая женщина с небольшим валиком темных волос на затылке та самая, о ком он подумал. Его сомнения исчезли, как только он услышал ее голос.
— Витамин «C» моему парню — это сейчас совершенно первостатейная необходимость, у него ведь экзамены, — говорила она нараспев другой женщине, выйдя из очереди и показывая на кошелку с апельсинами. Знакомо и привычно, словно он его только вчера слышал, прозвучал в ушах Льва Борисовича этот протяжный певучий голос. Энергичный жест рукой, которым она показала на кошелку, ему тоже был хорошо знаком. Безусловно, это Дора Марковна, инженер из заводского бюро по изобретениям и рационализации. Она пошла по тротуару, Лев Борисович пошел следом, пока не поравнялся с нею.
— Добрый день, Дора Марковна…
Она торопливо перехватила кошелку в левую руку и протянула ему правую, при этом сильно сощурила глаза.
— Не узнаешь меня? — Лев Борисович никогда не был с Дорой Марковной на «ты», но теперь на радостях забыл об этом.
— Узнаю, конечно, узнаю…
— Скажи же, как меня зовут, — Лев Борисович улыбался, ожидая, пока она назовет его.
— Подожди минутку, сейчас скажу. Склероза у меня еще нет. Ага! Рогозин, Иван Викторович Рогозин!
— Дора Марковна, бог с тобой! Разве я похож на Ивана Викторовича? Рогозин, председатель огородной комиссии, насколько я помню, ведь был очень рослый и блондин.
— Да, да, действительно, рослый и блондин. Кто же ты? Не Коротун ли из листопрокатного цеха?
— Нет, не Коротун. Я тебя не буду мучить, Дора Марковна. Я, Ханин, Лева Ханин.
— Левка Ханин, из конструкторского? Ты порядочно изменился, но теперь я вижу, что это на самом деле ты. Меня подвела твоя шевелюра… Я хочу сказать, прежняя шевелюра… Мы тебя тут часто вспоминали. Ты тогда уехал, а изобретение Рыбкина повисло в воздухе, ты же пообещал помочь ему.
— Это ты как раз запомнила? — засмеялся Лев Борисович. Он снова видел перед собой прежнюю Дору, которая не отступает, пока не реализует новшества своего БРИЗа. — Ты работаешь все там же?
— Ну да, в БРИЗе.
— Как поживает Иона Шепович?
Будто черное облако опустилось на загорелое лицо Доры Марковны, морщинки на лбу стали глубже, губы задрожали.
— Нету больше Иона Шеповича. Уже два года… У него было два инфаркта, а третий… Меня не было дома. Опоздала. Его похоронили здесь, на поселковом кладбище, рядом с отцом…
Лев Борисович подумал о том, что в течение многих лет он не написал своему другу Ионе Шеповичу ни одного письма, все откладывал, надеялся, что когда-нибудь они встретятся и тогда уже вдоволь поговорят обо всем…
После бессонной ночи в самолете, затем знакомства со своим новым местожительством — городком, после ходьбы здесь, по поселку, после множества впечатлений, которые у него в течение дня ежеминутно прибавлялись, он все-таки весь день мало ощущал усталость. Очень усталым, утомленным он почувствовал себя лишь теперь. Усталость навалилась такая, что ему стало трудно стоять на ногах. Даже закружилась голова. Многочисленные вопросы, которые Лев Борисович намерен был задать Доре Марковне о жизни в поселке, об общих знакомых, остались при нем. Дальнейший разговор состоял лишь из коротких, обрывистых фраз.
— Дети здоровы?
