Полина Яковлевна невольно стала размышлять о том, что отличает Лебора от этого человека — Анатолия Даниловича. У Лебора черты лица выразительнее, тоньше, улыбка мягче, речь более яркая, образная. Да что тут вообще думать, к чему эти сравнения? Одни глупости лезут в голову. Она уже не думала, не хотела думать об Анатолии Даниловиче, но вот он в этот длинный тоскливый вечер позвонил, и она растерялась, услышав его голос. Сперва он осведомился о ее здоровье, потом спросил, не будет ли она так добра и не позволит ли ему заглянуть в библиотеку Льва Борисовича, славящуюся во всей Москве. Он надеется, что Лев Борисович не взял библиотеку с собой. А ему нужны две-три книги по металлургии, которых нигде не найти, но, вероятно, у Льва Борисовича они есть.
— Надеюсь, — добавил он, — ваш муж не обидится, узнав, что я воспользовался его уникумами.
— Разумеется, не обидится, — пробормотала Полина Яковлевна.
— Буду очень признателен… Значит, сейчас приду.
— Пожалуйста, — она растерялась еще больше. Ей вовсе не хотелось видеть его гостем у себя в доме, но как же иначе она могла ему ответить? Она поспешно положила трубку; видимо, на другом конце провода хотели еще что-то сказать, разговор оборвался на полуслове. «Почему я так испугалась его прихода? — начала она успокаивать себя. — Вот так посидишь вечерами одна в четырех стенах и совсем одичаешь, начнешь пугаться людей».
Она сняла домашний халат и, стоя у открытой дверцы шкафа, взглянула на себя в зеркало, вставленное во внутреннюю сторону дверцы. До сих пор еще часто говорят ей, что она выглядит моложе своих лет, фигура, мол, как у девушки, морщинок на лице не видно. Она всматривалась в свое лицо. Половина его в свете люстры была розовой, даже красной, другая, в тени, — бледной, сумрачной. Белела прядь волос, обращенная к свету. Полина Яковлевна нарочно улыбнулась, и на щеках появились ямочки, — они, эти девичьи ямочки, вероятно, останутся у нее до глубокой старости, если суждено до старости дожить… Она надела синее платье, которое когда-то было только праздничным, а теперь — полупраздничным-полубудничным. Когда она не знает, какое платье надеть, она надевает синее. Туфли она поставила поближе к двери — когда он позвонит, она тут же сунет в них ноги. Пока же ноги могут отдыхать в легких просторных шлепанцах.
Анатолий Данилович Райский принадлежит к тем счастливцам (во всяком случае, до последних двух-трех лет он причислял себя к этой категории), про которых говорят, что они родились в рубашке. Ему всегда во всем везло, начиная уже с его благозвучной фамилии — Райский. Такая фамилия невольно располагает к ее владельцу, напоминает о чем-то хорошем, светлом, райском. Она будто вексель, гарантирующий ему рай на том и на этом свете.
Райский также не мог желать себе лучшего отчества. Отца звали Данилом, так что даже с самого неповоротливого языка легко и просто, без всякой зацепки, соскальзывает: «Анатолий Данилович».
От природы Райский наделен хорошими, очень хорошими способностями, вдобавок еще завидным умением расположить к себе нужных людей, приобрести их доброе отношение, симпатии. Еще будучи учеником младших классов, он часто приводил в изумление учителей своим продуманным поведением и умными действиями. На вопрос учителя, обращенный ко всему классу, он отвечал лишь после того, когда другие ученики не откликались и учитель, блуждая глазами по лицам учащихся, повторял вопрос во второй и третий раз. Тогда Толик Райский приподнимал руку, не высоко, словно не решаясь, только показывал ладонь с вытянутыми тремя пальцами и уже потом четко и ясно отчеканивал ответ, проявляя свои знания в полной мере. «Почему ты сразу не поднял руку?» — спрашивал удивленно учитель. «Я не был уверен, что знаю», — опускал Толик к парте блестящие веселые глаза, и видно было по всему, что паренек не хотел выскочить первым, выставить себя, похвастаться перед товарищами. В тех редких случаях, когда Толик не знал урока, он храбро в этом признавался, даже когда его не спрашивали, приводил при этом в свое оправдание такие веские доводы, что было бы удивительно, если бы мальчик подготовился и знал урок.
