— А я в ту ночь моего сына во сне видела, — она положила письмо на колени. — Он будто спешил к поезду, а я не успела собрать в чемодан его вещи и приготовить ему на дорогу поесть. Вдруг он кладет руку мне на плечо, до сих пор на себе ее чувствую. Вот здесь, — Рива показала на правое плечо. — И говорит мне: «Пойдем, мама, вместе. Тебе будет веселее со мной!» От этих слов мне стало так хорошо, так тепло на сердце, что передать не могу, «Иду с тобой, иду, дорогой мой, — ответила я ему, — конечно же иду, что мне тут делать одной, даже полчаса не хочу оставаться без тебя». Я накинула платок на голову, надела пальто, готовая идти, но неожиданно мой мальчик бросился бежать. Я бегу за ним и не могу его догнать. Дорогу мне перегородил длинный товарный поезд — конца ему не видно. Мой сын по ту сторону рельсов, и мне видно в просветы между мчащихся красных вагонов, как он машет мне рукой, зовет меня, а я стою столбом, не могу с места двинуться…
На этот раз глаза у Ривы не налились слезами, как обычно, когда она рассказывала свои непрекращающиеся сновидения, — они были сухими и блестели холодным, мертвенным блеском, а из горла вырывались дробные, отрывистые звуки, будто мелкие твердые камешки перекатывались у нее в горле, — то ли это был странный кашель такой, то ли плач, а может, и смех.
«Вот так сходят с ума, она кончит в психиатрической», — подумала Полина Яковлевна, давая Риве таблетку и стакан воды.
— Ты останешься ночевать у меня, — сказала она.
— Спасибо, Полечка, но я пойду. Все равно на чужой постели не засну.
Перед самым уходом, уже стоя на пороге, она вдруг схватила Полину Яковлевну за руку и потащила обратно в комнатку, где они до сих пор сидели.
— Повесь опять портрет Давида, — указала она на гвоздик на стене. — Так нехорошо… Разве можно бояться мертвых?
— Рива, — не выдержала Полина Яковлевна, — я сама отлично знаю, что мне нужно…
— Ну, раз так, тогда еще раз тебе спокойной ночи.
Она ушла, а Полина Яковлевна, растерянная, осталась стоять у двери. «Я не должна была отпускать ее, она едва на ногах держится, и как глупо все получилось, теперь она совсем перестанет приходить ко мне. Но что же она хочет? — недоумевала Полина Яковлевна. — Она хочет весь мир облечь в свои несчастья. Таких людей нужно изолировать, чтобы они не сеяли всюду страх, ужас. А ее брату, Гарри, который приехал из Америки и провел у нее всего несколько часов, она разве не отравила настроение настолько, что он уже жаждал, чтобы эта встреча поскорее закончилась? Разве Рива разговаривала с ним так, как следует разговаривать с таким дорогим гостем?»
Получив от Лебора телеграмму о его неожиданной встрече в городке с братом, приехавшим в Советский Союз на симпозиум из Америки, и содержавшую просьбу, чтобы Гарри встретили, когда он прилетит в Москву, она первым делом побежала к Риве — надо же было встретить гостя как полагается, честь честью, не ударить лицом в грязь. Полина Яковлевна себе иначе и не представляла, что встреча состоится у нее на новой квартире — там ведь гораздо лучше, просторнее, удобнее, чем в Ривиной маленькой комнатушке в старом коммунальном доме. Но чтобы Рива не обиделась, она пока не сказала ей об этом, решив про себя, что, когда они втроем сядут в машину, она даст шоферу свой адрес, и, таким образом, все они поедут к ней. Так она и сделала, но в тот момент, когда машина уже была почти возле дома, Рива спохватилась, что они едут не туда, куда нужно.
— Какая же разница? — пыталась Полина Яковлевна образумить ее. — Не все ли равно? У меня ли, у тебя ли, ведь мы уже приехали.
— Нет, моя милая, — твердо возразила Рива, — Гарри — мой брат, и он поедет ко мне.
— Yes, yes[10], — охотно согласился Гарри, и после этого не оставалось ничего другого, как повернуть машину и ехать к Риве.
В восьмиметровой комнатке было прибрано, чисто, но Рива но потрудилась достать еще один стул, и спутник Гарри, переводчик, вынужден был сидеть на краешке кровати. Хорошо, что они не нуждались в переводчике. Брат и сестра говорили по-еврейски, и переводчик ушел пока погулять. Она же, Поля, тоже чувствовала себя лишней, почти не принимала участия в беседе. Гарри с Ривой разговаривали на литовском идиш, произнося «е» вместо «о» и «с» вместо «ш». Удивительно было, что они не забыли этого диалекта в его изначальной форме.
