Забавно, как мы, сибиряки, относимся, вернее, не относимся, к жителям Европейской части страны. Будто другое государство. У нас и столица своя, Новосибирск, его так часто и называют. Да и не единственная это особость — многие во время переписей указывали в качестве национальности именно сибиряк. И порой гордились этой особостью. Симонович так и поступил, потом нам об этом рассказывал, довольный. Впрочем, его национальность это отдельная песня, весьма невеселая. Достаточно сказать, что его деда, обычного участкового терапевта, в пятьдесят первом осудили на десять лет, прицепив к приснопамятному «делу врачей» — массовая истерия тогда охватила весь Союз. По слухам, усердно циркулировавшим и в нашей глуши, из России, ну да, откуда ж еще, к нам в Сибирь и на Дальний Восток собирались депортировать евреев, примерно как до того чеченцев, татар, венгров, армян, немцев… Да и сам мой коллега не избежал паскудных россказней властей, вздумавших бороться с мировым сионизмом — потому в восемьдесят четвертом он, тогда студент юрфака, поменял фамилию на мамину, став ненадолго Миловидским. В девяносто втором вернулся ныне хорошо всем знакомым Симоновичем.
— О детях он не рассказывал чего?
— Н-нет, не припомню такого, — Гусев замялся. — Своих у него не было, а о наших никто не рассказывал, даже Егорыч, хотя тот своего спиногрыза, как мы вдвоем окажемся, часто поносил. Кацап, тот всегда тихий, кажется, тоже ни разу про дочку не говорил. От него вообще слова лишнего не услышишь, больше поддакивает и соглашается. Странный, конечно.
Спрашивал у всех троих, но никто историй о детях от Шалого не слышал. Не доказательство, конечно, скорее, расчет на будущую линию защиты.
Напоследок поинтересовался адресом доминошника, но Гусев понятия не имел, посоветовал спросить бабушек у второго подъезда, кто-то из них непременно скажет. Но лучше представляться милицией, мало ли как они к адвокату отнесутся.
Он прав, милиция куда понятней. Спустившись, я так и поступил, представившись «служителем правопорядка», объяснили сразу. Третий подъезд, шестой этаж слева, он точно дома, идите смело. Что и сделал.
По дороге не выдержал, позвонил Баллеру. Председатель палаты ничуть не удивился моему появлению в своем мобильном.
— Вадим Юрьич? Ждал твоего звонка даже раньше. Все же решился спросить о былом.
Кашлянув нервно, поинтересовался о первом процессе над клиентом. Баллер помолчал, собираясь с мыслями, я буквально видел, как он при этом слегка покусывает губу и трет большим пальцем указательный, как делал это всегда, что в домашней обстановке, что в здании суда, неважно, в каком качестве он там находился, а ведь ему доводилось выступать и свидетелем. Наконец, произнес неспешно:
— Мне тогда Шалый показался человеком скользким, неумеренным во всем, способным на большее, нежели то, в чем его обвиняли. То, сколько я ему отмерил, это даже не заслуга адвоката, но вина дознавателей. Не могу вспомнить следователя, серое пятно вместо лица…
— Архип Головня, — подсказал я.
— Да, верно. Его после этого процесса сняли с должности, отправили на заслуженный отдых. Теперь вспомнил. Вадим Юрьич, тебе бы надо встретиться со Скобиным, он человек дошлый, куда лучше моего расскажет обо всех деталях. Память у него, сам помнишь, какая.
— Мне нужен ваш острый взгляд сейчас. И ваше мнение, — не знаю, зачем льстил, вдруг почувствовав себя школьником перед учителем, дающим мне последние наставления.
— Не надо так говорить, ни к чему. Серьезных улик, как я понимаю, сейчас против Шалого нет?
— Только косвенные. Зато множество.
— Иначе ты бы не спрашивал. Да, верно. Даже если найдут девочку… тело девочки, — поправился он, — вряд ли что-то сильно изменится. Похоже на следствие давят, требуя закругляться. Да и город взбудоражен. Тебя уже допрашивали журналисты? А вот меня успели найти. О тебе, Вадим Юрьич, вызнавали. Скоро и так доберутся. Будь осторожней, это ведь и против тебя процесс идет, сам понимаешь.
Понимал бы раньше, коли разум не затмило тщеславие. Но на суде точно будет жарко.
— Мне трудно сказать о том, мог или нет, если ты об этом спрашиваешь, — наконец произнес бывший судья. — Скользкий тип, повторюсь, сам от себя не знает, чего ожидать. Проверял, подружки у него какие-нибудь есть?
— Если и имелись, то за деньги. Других подобные ему, если встречают, то понятно, чем это заканчивается для обоих. Сам Шалый ничего не рассказывает, да и не хочет признаваться, резонно скрытничает, а вот дружки его тоже тему не стремятся поднимать — сами мутные.
— Это верно, компанию подбирают среди себе подобных. За каждым таким не один грешок водится, только пока не запротоколированный. — Он снова помолчал, наконец, произнес: — Не могу тебя обнадежить. Мог. По моему убеждению, способен. В неволе такие только злее становятся, а хуже того, отчаянней.
Баллер будто недавно встречал Шалого, ровно сам на его допросе побывал. Что значит, судья. Насквозь видит, как рентген.
Поблагодарив, я поднялся к квартире доминошника, позвонил.