— То есть, вот до вчерашней недели? — Юшин кивнул. — А что случилось тогда?
— В прошлый четверг ее уломала сестра. Когда узнала о договоре с Цареградским. Ведь Ксения никому ни полслова. А с сестрой и вовсе, почти два года не разговаривала, но только помирилась, как та, как Саломея…
— С твоей стороны, довольно странная идиома, — заметил я. — Саломея тебя и нашла?
— В некотором роде. Юристов она не знала, только того, кто работал с зятем несколько раз. Были прецеденты с галереями, — недовольно поморщившись, заметил Юшин. — Вот, улаживал полюбовно.
И он, вспоминая те годы, с удовольствием хрустнул пальцами. На том мы и разошлись. Я вернулся в контору, к моему удивлению, Цареградский все еще дожидался меня, и только тогда послушал его аргументы.
Тот заметно оживился, стал рассказывать. Как вытащил супругу, как предоставил ей свою студию для рисования, потом, для копирования. Можно сказать, на своем примере научил всему. То, что она рисовала прежде — это ученическая мазня. Но ученица вот так отблагодарила учителя, решив подмять все под себя.
— У нее есть договор, согласно которому…
— Липа! — рявкнул, побагровев, Цареградский. — Сама написала, а потом поставила мою подпись. Ксенька уже шантажировала меня этой бумажкой, не выйдет. У меня знакомства, у меня директора, мэры, губернаторы, у меня все. А у нее что?
— Как я понимаю, талант копииста.
— Вот именно! Копииста, не больше! Что-то создать самой ей в голову не придет. На свою голову научил. Ладно, хоть только копировала, но я-то с натуры творил.
— И это могут подтвердить? — он фыркнул.
— Жена мэра. Я рисовал ее обнаженной, правда…. Нет, она не станет выносить, я ж не говорил, что нарисовал обнаженной, а сторонний взгляд не уразумеет. Есть пара-тройка знакомых, которые подтвердят, что я рисовал их. И было это еще невесть когда. Так что, пускай Ксенька ультрамодерн оставит мне. А себе только то, что скопировала.
— Она много копировала?
— Мэра, жену, губернатора нашего, тульского, рязанского, бывшего министра обороны. Я потом нарисовал групповой портрет баскетбольной команды «Трактор», странно, что они его не забрали.
Я понял, что именитые люди нам сильно помогут в споре, странно, что противная сторона ничего о них не говорила. Но и к лучшему, мы ударили по рукам и принялись разрабатывать стратегию защиты.
На суде же началось твориться непредсказуемое. Понятно, что зал набился битком, многим из тех, кто фигурировал на полотнах Цареградского нашлось местечко. Пресса, понятно, неиствовствовала. И недаром: с ходу выяснилось, что Ксения не только писала, что ей скажут, но еще и вела бухгалтерию — как и прежде, в галерее. Отдавала работы клиентам, общалась с ними, особенно, коли творец был не в духе. Словом, вела все дела, несмотря на диагноз. На некоторое время Аспергер уступил место Мамоне.
А сам портретист, если и общался, то только в ресторанах, и изредка соглашаясь, встречал очередного важного клиента в студии. И… получал для работы фотографии. Цареградский, усмехнувшись, даже не стал этого отрицать, чем ввел меня в ступор.
— А что вы хотите, — хмыкнул он. — Сюда сам министр приедет, что ли? Ну, мэр приезжал, факт, а с другими я по телефону договаривался. Да и какая разница, моя живопись…
— Ваша живопись через пару таких заседаний может стать жениной. Что еще вы от меня скрывали?
— Я не скрывал, я просто не придавал этому значения. Ведь она только копировала.
Так я узнал суть слова «копирование». Переделка фотографии на ультрамодерновый лад. Этим мог заниматься, даже по словам самого портретиста, кто угодно, и он, и его жена. Дел-то, на пятак. Хорошо, в суде он этого не говорил. Хотя и этим доводил до холодного пота.
Еще через заседание выяснилось, что лишь один из многих приятелей творца сможет прибыть в суд и дать показания, остальные, едва услышав, что произошло с Цареградским, вешали трубку, не отвечали на звонки и письма, и всячески открещивались от сделанных портретов. Осталась только одна женщина, решившаяся сесть на кресло свидетеля. Однако…
— Вы не отрицаете, что в то время у вас была любовная связь с ответчиком? — спросил Юшин, мило мне улыбнувшись. Та кивнула. — И как долго она продолжалась?
— Примерно года два. Потом он написал мой портрет, назвал его, кажется, «Обнаженная в мехах», но я его не сохранила. Гадость какая-то, изобразил меня толстой и непонятной. Даже не показать никому. Раньше он лучше рисовал, не понимаю, почему такой интерес к этой мазне.
Судья настучал в ее сторону молотком, призывая не отклоняться от сути. В зале прыснули.
— Но вы присутствовали при создании вашего портрета в стиле ультрамодерн?
— Я не знаю, как это называется, но да. Федор сперва рисовал, потом я замерзла, он достал меха, снова рисовал, потом мы занимались любовью, потом пошли в ресторан, а на следующий день я пришла, и мы занимались….
— Вы подходили к его мольберту, когда он рисовал?
— Да вы что! Он всегда так орал, когда ему мешали.
— Черт, да сто раз подходила! — тотчас заорал Цареградский, выйдя из себя. — И все спрашивала, сколько это будет стоить.