Шалый уже находился в камере, сидел, привалившись к стене и косо поглядывал на железно лязгнувшую дверь. Вид у него был скверный: повязка на голове косо покрывала лоб, обнажая заклеенный шрам, другой располагался на правой щеке, нижняя губа, приобретшая черноватый цвет, грубо затянута жилами. Все лицо вспухло, потемнело, под глазом наплывал синяк, гематомы покрывали и худую шею, продолжаясь и на груди и плечах. Отвалтузили его знатно.
Увидев меня, он повернулся, но тут же закрыл глаза, возможно, глаза болели от тусклого света шестидесятисвечовой лампочки. Я представился, ощущая уже знакомый неприятный холодок, пробежавшийся по телу. Но не от вида, вернее, не от того, что с Шалым сделали другие обвиняемые. Само нутро его неприятно поразило, было в моем клиенте нечто такое, от чего я начинал внутренне сжиматься. Да и запах от него шел тот еще.
— Пустовит… интересная фамилия, — только и ответил Шалый, снова закрывая глаза. Присев, я достал из портфеля папку.
— Почему вас выпустили из больницы? Должны были продержать там хотя бы три дня.
— А какая разница? Я надеялся, сотрясение. Не свезло. Всего измордовали, а башку проломить не смогли.
— Я подал прошение в администрацию СИЗО о вашем переводе в одиночную камеру.
Шалый хмыкнул, содрогнувшись всем телом.
— Вот уж… смешно. Опередили законника, я с утра в карцере.
— За что? — ошарашено спросил я.
— Охрана распорядилась, чтоб еще не досталось. Говорят, больше мест нет, — он потихоньку расходился. — С больнички турнули, мол, оклемался, уже хорошо. Утром таджики или еще чурки какие с местными подрались, вся синь прибежала разнимать, побитых еле разместили. Говорят, убили кого-то даже. Вот меня и спровадили.
Синью, осинами или уфсиновцами у нас называли сотрудников ФСИН, федеральной службы исполнения наказаний. Я покачал головой. Потом спросил:
— Есть еще какие пожелания? — не хотел, но на всякий случай заметил: — Несмотря на временное размещение в карцере, свидания и передачи вы можете получать в обычном режиме. Если опасаетесь, что кто-то из недоброжелателей подкинет вам двадцать кило муки, чтоб исчерпать месячный лимит…
— Да нет у меня никого, — раздражаясь, ответил Шалый. — Вернее, есть, но далеко лезть. Ни свиданок, ни передач не предвидится. Родитель не приедет, а брат сам сидит. За хлопоты спасибо. Сигарет бы еще, найдется?
С собой были, но делиться не хотелось, сослался на то, что не положено в карцере.
— Теперь давайте разберем ваше дело. О чем Кожинский допрашивал?
— Это важняк? В последний раз или вообще? Да обо всем. Последний раз вот пристал с бли… бил… черт!
— Биллингом, может? — подсказал я. Шалый кивнул.
— Напридумывали слов, поди разбери. Что это хоть значит?
— Определение местоположения сотового телефона посредством триангуляции с помощью ближайших вышек связи. Чистая геометрия, на основании получаемых или передаваемых данных с телефона на вышки можно с точностью в несколько десятков метров выяснить, где находится активный телефон, даже если навигатор в нем отключен. У вас он есть?
— Я интернетом не пользуюсь, — хмуро ответил Шалый. — Теперь хоть разобрался, а то важняк спрашивал, а я ни в зуб ногой. Он еще говорил, что мой телефон и той девчонки, ну которую я…, работали в одном месте и в одно время. Хотя я ее даже не видел.
Врал, к бабке не ходи. По лицу видно.
— Еще что? — сухо спросил я.
— Говорил про куклу, которую у меня еще когда нашли. Так я ж знал? Ну и вторая экспертиза была, следы девчонки нашли на моей сумке, и что?
— Про куклу давайте подробнее.
— Нашел я ее! — будто каркнул Шалый. — Увидел под скамейкой, понравилась. Подумал, взять, не взять, ну и взял. Прям преступление.
Он настолько старательно запирался, что мне пришлось потребовать от него всех деталей того дня, о котором его спрашивал Кожинский. Шалый махнул рукой, но тут же скривился от боли. Я поймал себя на мысли, что избегаю смотреть на его изуродованное лицо.
— И ты туда же! Что, вообще не веришь? Ни капельки? Вот прежний законник хороший человек, помог. А ты как все, тоже норовишь утопить. Важняк прямо сказал, защищать тебя не будут, готовься к худшему. А куда уж хуже-то? И так и эдак клин. Что, руки на себя наложить?
Только тут я спохватился: Шалый уже второй раз назвал меня на «ты», а я никак не отреагировал. Не сделал замечания сразу. Вот черт, теперь не отвадишь. Называть его в ответ на «ты» самое скверное, он может почувствовать ложную симпатию. Хуже всего, если я это подсознательно сделаю, встану на сторону обвиняемого целиком и полностью, тем самым пущу поезд защиты под откос. Надо оставаться взвешенным, осторожным и внимательным ко всяким мелочам. А я с ходу дал маху.
— Давайте к делу, — как можно суше ответил я. — Кожинский когда вам обвинения предъявил? После каких вопросов?