Она хотела сделать больше с самого начала, но Трай убедил ее — нет, честно говоря, он приказал ей — не делать этого. Она вспомнила его первое письмо, которое наполнило ее смешанным чувством страха и восторга. Это было так похоже на ее старшего брата — брать на себя ответственность, точно знать, что делать, и она серьезно отнеслась к его предупреждениям. Она никогда никому не говорила ни единого слова, даже своему собственному священнику и духовнику, о «личных письмах» к ней, которые она передавала тете своего мужа в Сионе. Письма, которые отправлялись оттуда непосредственно в канцелярию инквизиции… и ответы на которые передавались ему в ее собственных «личных письмах». Она понятия не имела, какая информация и какие инструкции передавались туда и обратно, потому что Трай тоже очень ясно дал понять об этом. По его просьбе инквизиция отправила ему кодовую книгу совершенно отдельным маршрутом — она не знала, что это было, — и он и тот, кому он на самом деле писал, похоронили свои сообщения в словесных головоломках и акростихах, которыми он и Вайнаи регулярно обменивались по почте с тех пор, как ее брак привел ее в республику много лет назад.
Но в том первом письме он был очень конкретен. Она не должна была ничего делать, кроме как передавать письма. Это было самое важное, что она могла сделать, и она не должна делать ничего, что могло бы поставить под угрозу ее способность выполнять эту задачу. Так что у нее вообще не было никаких контактов с инквизицией здесь, в Сиддаре. Она говорила так спокойно и разумно, как только могла, когда разразились неизбежные дебаты между сторонниками Храма и приверженцами Церкви Чариса, избегая всего, что могло бы навлечь на нее ярлык экстремиста с любой стороны. И она никогда, ни разу, не использовала свое привилегированное положение здесь, в посольстве, чтобы предоставлять информацию Матери-Церкви.
Во многих отношениях она была благодарна, что инструкции Трая не позволили ей этого сделать. Но теперь Трай ушел, и Урвин с ним, оба они были принесены в жертву войне, которую нечестивый человек объявил самому Богу, и это означало, что она была свободна. Это было бы предательством доверия сэра Райджиса, и она глубоко сожалела об этом, но у нее не было другого выбора, кроме как служить Богу и архангелам любым доступным ей способом.
Она сделала еще один глубокий вдох и начала переписывать свои заметки красивым, четким почерком, которому ее научили в детстве в Теллесберге. Ей нужно было успеть до отправки, и она это сделает. Но на этот раз, вместо того чтобы уничтожить свои оригинальные заметки, как она всегда делала раньше, она заберет их с собой, когда уйдет.
В крошечном кабинете было очень тихо, и только тихое, целенаправленное царапанье ее ручки нарушало тишину.
— Черт бы их побрал! Черт бы их всех побрал!
Жаспар Клинтан швырнул всю папку через гостиную своего роскошного личного номера. Она с глухим стуком ударилась о небьющийся прозрачный кристалл внешней стены и отлетела назад, разбросав страницы по толстым, богатым коврам, и великий инквизитор зарычал. Его лицо с тяжелым подбородком побагровело от ярости, когда он схватил бесценное стеклянное пресс-папье, которому было более трехсот лет, и швырнул его через всю комнату прямо в застекленный шкаф с хрустальными графинами. Он ударился с оглушительным грохотом и резким запахом дорогих бренди и виски, когда пресс-папье, стекло и бутылки разлетелись на осколки.
Каким бы впечатляющим это ни было, разрушение явно не повлияло на ярость Клинтана, и он наклонился и схватил бронзовый кофейный столик. Он должен был весить сто фунтов, подумал Уиллим Рейно, но великий инквизитор, казалось, даже не заметил этого. Он только швырнул его вслед за пресс-папье со взрывным усилием, разрушив весь мокрый бар каскадом разбитых бокалов, бокалов, бутылок с ликером и изысканной — и изысканно дорогой — мебели.
Архиепископ Чанг-ву старался быть таким маленьким и незаметным, насколько это было возможно. Это был не первый раз, когда он видел, как Клинтан взрывается почти в бессвязной ярости, но это никогда не было приятным опытом. И он редко видел великого инквизитора в таком гневе. На самом деле, вполне возможно, что он никогда не видел Клинтана таким злым.
Даже охваченный чудовищной яростью Жаспар Клинтан не смог бы бросить без последствий что-то столь тяжелое, как этот журнальный столик. Он споткнулся, чуть не упав, и удержался на ногах, только ухватившись за спинку дивана. Он зарычал, выпрямился и пнул диван на полпути через комнату. Он опрокинул выставочную подставку, и мраморный бюст архангела Чихиро, вырезанный с натуры мастером второго века Чаркаином, рухнул на пол с хрустом, от удара лицом вперед с разлетевшимися осколками белого камня. Он огляделся, словно ища что-то еще дорогое, что можно было бы уничтожить, затем вышел из гостиной, пиная фамильную мебель со своего пути, и Рейно услышал еще больше звуков разрушения из соседней спальни.
