Мне показалось, что ее рука дрогнула, но я знал, что только господин Хантингтон и его окаянные жертвы были в курсе, отчего взялась эта дрожь. Я поцеловал ее и долго смотрел, чтобы запечатлеть ее лицо в памяти перед тем, как расстаться, и медсестра пришла за ней, потому что уже было пора, и Ингвилд медленно растворилась в ночи.
Я же большую часть ночи ходил по улицам города. Лукайский квартал (Лукаи — другое название Багам), Дюваль, Флеминг, Маллори Сквер, все равно куда — направо, налево. Я нарезал круги по квадратному миру. Старался не вспоминать ничего из этого дня, сконцентрироваться на том, что было моей задачей: ставить одну ногу вслед за другой, держать ритм, шагать вперед, как, возможно, делал в свое время Спиридон, думать только о шоколаде, о целом быке, обо всех причитающихся драхмах, наблюдать, как Слоппи Джо и несколько других баров оспаривают право на зарождение пьянства Хемингуэя, проходить через кладбище, не тревожа покоя усопших, глядеть, как мыс Каза Марина купается в море, смотреть, как жизнь бурлит на террасах кафе, нанизывать одну за одной маргариты, пинаколады и чай-бурбоны.
К половине четвертого утра я осознал, что весь день ничего не ел. В ближайшем ресторанчике еще жарили рыбу. Я заказал red snapper, красного люциана, который оказался на деле розовой дорадой с ломтиком лайма. Я проглотил это так, как обычно делают бегуны-стайеры, безо всякого удовольствия, не различая особенно, что ешь, просто пополняя энергетический дефицит.
Когда я покидал это место, у меня возникло странное желание, практически потребность, подраться. Все равно за что, все равно против кого. Ввязаться в пьяную драку, дикую драку, без причин и оснований, поскольку пьяницей и дикарем был я сам, а меня больше не было, махать кулаками наугад, кататься по земле, удариться и не почувствовать, встать с металлическим привкусом крови во рту и сказать себе: «Ну вот, теперь начнутся серьезные дела», обрушиться на соперника, сломать ему нос ударом головы, сказать себе, что держался молодцом и теперь все почти закончено, и, облегченно переводя дыхание, получить удар ногой в челюсть, обрушивший старательно возводимый пьедестал; и затем услышать треск сломанной скуловой кости, увидеть кулак, вновь поднимающийся для удара, глаза сами закрываются, чтобы не видеть продолжения, внезапно проявляются шумы улицы и крики прохожих, вдруг появляется боль, она усиливается, мышцы отказывают одна за другой, и все здание рушится, разом, даже не покачнувшись, и наступает удовлетворение своим жребием и тем блаженным небытием, которого так давно искал.
Когда я наконец лег, уже проснулись и начали петь птицы Одюбона. Разбудила меня ужасная гроза. Гром грохотал так, что казалось, островок расколется надвое. Видимо, боги решили показать мне, что после моих воинственных настроений этой ночи я перестал быть в Conch Republic желанным гостем.
На Флаггер-стрит я заказал огромный букет из роз и местных цветов. Продавец, пока его составлял, пытался завязать беседу. Это был мужчина внушительных размеров, с толстыми, большими руками. Я смотрел, как он обрезает стебли, отрывает лишние листья — движения были грубыми, резкими, словно он имел дело не с цветами, а с какими-нибудь ящиками, почтовыми посылками. Когда я расплачивался, я подумал, что это был бы идеальный партнер для моей ночной драки.
Дневная медсестра сказала, что Ингвилд Лунде в саду и что она скоро уйдет на физиотерапевтические процедуры. Я попросил провести меня в ее комнату и поставил цветы в большую вазу. В развернутом виде букет заиграл, он был великолепен, яркие краски запорхали по комнате, спеша принести благую весть. «Букет великолепен! Я уверена, ей будет приятно», — сказала санитарка.
Потом я скрылся, как вор, не в силах произнести ни слова, волна слез вынесла меня из больницы и зашвырнула в арендованную машину корейского производства, которая все так же отвратительно воняла, но зато, к счастью, помнила обратную дорогу. Прибор климат-контроля сломался, но я открыл окно, и морской воздух вполне неплохо заменил систему дефлекторов и воздуховодов, распределяющую потоки по салону.
Картина, которую я увидел, покидая Ки-Уэст, напоминала хемингуэевское описание 1937 года: «Большая белая яхта входила в порт, и в семи милях отсюда, на линии горизонта, было видно, как движется маленький силуэт танкера, который держит путь на восток, рассекая прибой, чтобы не растратить горючее при встречной волне».
Мир навсегда стал неподвижен.
