Бах! Бах! Сразу двое нетопырей затрепыхались, кувыркаясь по склону бархана. Я полезла в карман и нащупала всего три патрона — последние! — и вздрогнула, осознав ситуацию.
Трясущимися руками я вставила патроны. Небо на горизонте было цвета заживающей раны, солнце лениво пробуждалось ото сна. Дотянем или нет?
Из тени в двух шагах от меня соткался новый крылатый упырь. Я выстрелила почти не глядя — готов! Одним меньше…
Осталось два патрона — и десятки чудищ копошатся где-то в тенях, подползают всё ближе, готовые броситься на жертву. Я устало провела по глазам костяшками пальцев.
— Ты как? — Жинь положил руку мне на плечо, не отрывая внимательного взгляда от песков. На щеке у него блестели отсветы близкого рассвета.
— Живая пока… — вздохнула я. — Ты тоже, как я вижу.
— У моряков есть такая поговорка: «Красный восход — день полон забот».
— Примета слегка опоздала, — буркнула я, глянув на небо. — Вчера бы её — тогда совсем другое дело. — Перехватила револьвер, разминая затёкшие пальцы. — У тебя много патронов осталось?
Чужеземец уныло развёл руками. Револьвер его был пуст. Я вытащила из своего один патрон и протянула ему.
Он хмуро покачал головой:
— Не надо: ты лучше стреляешь.
— Каждому по одному, — возразила я, — ты прикрываешь сзади, я — спереди.
Поколебавшись, он взял патрон. Пока заряжал, я осматривалась, наводя ствол на подозрительные тени. Солнце должно было вот-вот показаться над горизонтом.
Двое сразу! Я прицелилась в дальнего, оглянулась… Первый нёсся прямо к Ясмин, она визжала в ужасе. Подоспевший Жинь оттолкнул девушку и выстрелил.
Промах!
Нетопырь облепил крыльями грудь чужеземца и вонзил клыки ему в грудь. Я спустила курок не думая. Могла задеть и Жиня, да и не поздно ли было стрелять?
Пуля пробила чудищу голову, и оно покатилось по песку. В тот же миг поперёк пустыни протянулись слепящие лучи рассвета. С визгом и хлопаньем крыльев нетопыри бросились врассыпную и принялись быстро зарываться в песок до следующей ночи.
Я склонилась над упавшим другом, всё ещё сжимая бесполезный револьвер. Похлопала по щеке, стараясь не смотреть на страшные проколы в груди прямо под солнечной татуировкой, в которых кровь смешивалась с чёрным ядом. Трясущимися пальцами попыталась нащупать пульс.
— Эй, очнись! Жинь!
Моё сердце колотилось как бешеное, его — еле билось. Глаза раненого были закрыты, тело обмякло на песке, рука с револьвером откинута, как у солдата, павшего в бою. Однако грудь слегка вздымалась: он был ещё жив.
На неподвижное тело упала длинная тень. Над нами стоял Парвиз.
— Помоги мне, — попросила я, не поднимаясь с колен. Со стороны это выглядело так, будто я умоляла.
— Без опытных лекарей он всё равно умрёт, — пробурчал караванщик, — а до города ещё идти и идти.
Я попыталась вспомнить, как долго яд нетопыря расходится по всему телу. Наверное, за сутки, а то и быстрее.
Парвиз раздражённо почесал бороду.
— Мы теряем светлое время…
Он был прав. Я стала поднимать раненого на ноги, но он был слишком тяжёлым.
— Поможешь взвалить его на верблюда?
Предводитель кочевников озадаченно взглянул на меня. Ну конечно, женщина, не понимает простых вещей. Нахмурился, терпеливо повторил:
— Он всё равно умрёт, зачем тащить лишний вес?
— Жинь ещё не умер. — Осталась бы я парнем — наверняка бы мне помогли! — А если бы не он, мы бы умерли все!
Парвиз тяжело вздохнул, но взгляд его остался твёрдым.
— Мы выпьем за упокой его души, когда придём в город, но сейчас не можем тратить припасы на того, кто не увидит завтрашний рассвет. Хочешь — уходи с нами или оставайся умирать вместе с ним. Только решай поскорее!
Возразить было нечего: раненый в самом деле умирал, а я совсем не собиралась гибнуть в песках ради кого бы то ни было — тем более почти добравшись до Измана. Я уже давно когда-то сказала Жиню, что умирать из-за него не стану.
Так легко — взять и уйти.
Нет, нельзя! Я не захотела бросить его в Фахали, не брошу и теперь. Даже ради столичной жизни. Здесь, в пустыне, мне с ним хорошо: мы равны, нас будто связывают незримые узы. И потом, если Жинь умрёт, кто донесёт до его друзей новость о судьбе Дассамы и чёрных замыслах галанов?
Пески беспощадны, они убивают слабых, но Жинь чужак, его жизнь принадлежит другой стране, и он не заслуживает того, чтобы умереть здесь брошенным мираджийской девчонкой, спасающей свою жизнь. Тамид, Нуршем… Сколько можно?
— Ступайте куда хотите, в город или к гулям! — буркнула я. — Мне всё равно, я остаюсь. — Пески словно раздвинулись у меня под ногами, простираясь в бесконечность, вновь делая Изман несбыточной мечтой. — Я не брошу его умирать одного!
Я вытащила у Жиня из-за пояса нож. Пускай трусы уходят, мы ещё поборемся! Прижала лезвие к краю раны, собрала сочащийся чёрный яд, вытерла о свою рубашку. Потом ещё раз и ещё. Не знаю, сколько я так делала. Солнце уже обжигало шею, а из раны сочилось больше крови, чем яда.
— Жинь, очнись! — Я похлопала его по щеке, но он лишь крепче зажмурился. Ударила сильнее, тряхнула за плечи. — Жинь! Не спи, не смей спать!
Он чуть разлепил веки, потрескавшиеся губы шевельнулись.
— Где?..
