Закрепив внушение долгим взглядом, гость улыбнулся:
— Прошу тебя и это донести до своих подруг. Наградой же будет…
Перед боярыней на стол легло довольно невзрачное кольцо, выточенное из обычнейшего янтаря.
— Возможность даровать исцеление той или тому, кому ты наденешь мой дар. Но выбирай мудро — если меня потревожат с пустячной хворью, я просто заберу свое кольцо у просителя.
Подхватив украшение и приблизив его к глазам, она увидела, что по внутреннему ободу шли начальные строки «Символа веры». Глаза хозяйки тут же мечтательно затуманились. Представляя, какие слухи она запустит по Москве и в особенности — как скривятся от зависти личики верных подруг, когда увидят такую драгоценность, — она едва не прослушала довольно неприятную для себя новость.
— Как же это, царевич-батюшка? Что же мне теперь и не побаловать себя?
— Пока не пройдет полгода с сего дня — нет. Тот же апостол Павел сказал: все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною[109]. Ты же, Анастасия Дмитриевна, почитай, заново родилась. Разве же грудного младеню кормят жирным мясом? Или крендельками с орешками и медом? Он с того и помереть может.
Четко очерченные брови мальчика сурово сдвинулись.
— А может, ты хочешь, чтобы все мои целительские труды пошли прахом? Или не согласна со словами апостола Павла?
— Что ты, что ты, батюшка-царевич!..
Спорить с юным целителем и уж тем паче — с авторитетом одного из столпов и патриархов христианской церкви, московская боярыня даже и не собиралась. А для пущей верности даже отвернулась от блюда с любимым лакомством, тут же наткнувшись взглядом на покрытый рушником кувшин.
— Еще сбитню, Димитрий Иванович? Он для румянца дюже пользительный, ты же, не прими в укор, что-то бледненький нынче.
— Благодарствую, мне довольно. Позволь откланяться, Анастасия Дмитриевна, батюшка указал мне непременно вернуться до полудня.
И этому решению хозяйка не стала возражать, лишь попросив принять на память небольшой гостинчик — в благодарность и на добрую память. Поднялась, ненадолго вышла… А обратно вернулась с мужем, несущим в руках небольшой, но явно увесистый ларец. И с детьми, кои сразу же выстроились этаким своеобразным клином: впереди Иван, только-только избавившийся от синяков под глазами после недавнего сотрясения мозга, по правую руку от него весьма чем-то довольный семилетний Федор, а по левую — шмыгающий носом Протасий. Ну и в самом тылу (но при том возвышаясь над братьями на добрых полголовы) встала еще одна родственница, пунцовеющая щеками четырнадцатилетняя Васса. Ларец (или все-таки большая шкатулка?) перекочевал на стол, а сам боярин на полном серьезе отвесил поясной поклон:
— Спаси тебя Бог, Димитрий Иванович! Век будем помнить твою доброту.
«О как?..»
Семейство поддержало это заявление своими поклонами, причем еще ниже, чем у главы семьи. Разогнувшись позже матери, но раньше братьев и сестры, необычайно торжественный Иван сделал два шага вперед и открыл крышку ларца.
— Вот, значитца.
Свет, проникающий в светлицу через два оконца, заиграл на полированной стали и лакированном дереве, гравировке и резьбе… двух массивных пистолей, чей брутальный калибр разил наповал одним только своим видом.
«Миллиметров десять-двенадцать — уж больно свободно палец проходит. М-да, ручная артиллерия! А фитиля-то нет, значит, кремневые или?.. Хм… нет, все же колесцовые».
Приняв подарок в собственные руки, наследник понял, как сильно он ошибался: шары на концах рукоятей были не из кости, а из вполне качественной бронзы. А значит, он держал в руках не ручные пистоли с колесцовым замком, а две вполне ухватистые булавы, способные, в случае нужды, по разику каждая выстрелить.
«Ну правильно, пока перезарядишь, раз десять проткнут или голову отрубят. А что, практично».
— И вот, седельные!
Увидев вторую пару пистолей, Дмитрий едва не выронил из рук первую: вот это были монстры! В полметра (а то и больше!) длиной каждый, и калибры у них были не «детские», десять, а вполне взрослые — двадцать (примерно) миллиметров. Да и как булавы они были заметно состоятельней — от их увесистых «шариков» не каждая кираса спасла бы. Тем временем из поистине бездонного ларца был извлечен третий лоток, хранящий в себе пулелейку, изящную пороховницу и прочие весьма полезные мелочи.
«Блин, лучше бы ты мне отдал ту кучу серебра, что отвалил за эти шедевры пистолестроения!»
Тринадцатилетний Иван принял у наследника поясные пистоли и тут же, по кивку отца, поднес короткие седельные пищали.
«Никак решили последовать примеру оружничего Салтыкова? Ну-ну».
— Немчин торговый сказал, что саксонской выделки, знатного мастера.
