Вместо ответа дальний родственник истово перекрестился и кивнул — да так, что подбородком ударился в грудь.
— Ну-тка, где там архипастырь наш?..
Спустя пять минут в царском кабинете было полно народу: князья Шуйские, Вяземский, Черкасский, бояре Захарьины-Юрьевы, печатник Висковатов, полдюжины церковных иерархов, составлявших свиту митрополита Московского и всея Руси… Иван Бельский встал на ноги, троекратно перекрестился и всем своим видом показал, что готов обелить свое доброе имя. Да только в этот раз привычная процедура пошла не так, как все привыкли, — для начала золотой крест с каменьями держал не владыко Макарий, а наследник Димитрий. Да и сама клятва предварялась тремя его странными вопросами:
— Отвечай только «да» или «нет». Крещен ли ты?
— Да.
— Веруешь ли в искупителя грехов наших, Иисуса Христа?
— Да.
— Хочешь ли жить?
И на этот вызывающий и странный вопрос думный боярин ответил сугубо положительно. Увидев же протянутый вперед крест, набрал полную грудь воздуха и заявил:
— Не собирался я к Жигимонту отъезжать, ни один, ни с семейством и домочадцами!
Под внимательными взглядами перекрестился и основательно приложился к распятию.
— Наклонись.
Стрельнув глазами в сторону Иоанна Васильевича, князь медленно подставил голову под детские руки.
— Скрепляю клятву твою.
— Хрхх!..
Схватившись за голову и посинев губами, боярин медленно опустился на колени. Кое-как отдышался и под очень внимательными взглядами царя и его ближнего круга с отчетливым страхом посмотрел на десятилетнего мальчика.
— То правда, съезжать ты не собирался. Хотел, но ПЕРЕДУМАЛ это делать.
Увидев, как сызнова ему протягивают распятие, Иван Бельский собрал всю свою решимость и размашисто перекрестился:
— Клянусь служить тебе, великий государь, верой и правдой, и не искать службы у Жигимонта, не принимать от него никаких грамоток и не списываться с родней литовской самому.
Еще раз перекрестился и, задержав дыхание, словно бы бросаясь со всего маху в ледяную прорубь, встал на одно колено и подставил голову.
— Скрепляю клятву твою.
Царевич медленно провел двуперстием по лбу Бельского — и тут же покрытая испариной кожа вспухла ярким багровым крестом. Легонько кольнуло внутри головы, на мгновение сильно сжало сердце… Крест со лба пропал, и тихий шепот коснулся ушей мужчины:
— Клятву мне невозможно нарушить. Помни!..
Увидев, что родич пришел в себя, Иоанн Васильевич в знак полного прощения и примирения сам подошел, расцеловал в обе щеки и мимоходом сообщил, что удел и прочее имущество ближнику своему возвращает вместе с придворными чинами и обязанностями. Троюродный племянник царя в ответ неподдельно прослезился (гроза миновала!) и принялся активно благодарить за явленную ему милость.
«Тридцать поясных поклонов, как с куста! Вот это спасибо так спасибо».
Родовитые зрители представлением тоже впечатлились, причем так сильно, что Дмитрий буквально «оглох» от всплеска чужих эмоций: радость и недоверие, довольство и опаска пополам с неприязнью, облегчение и подсердечная злоба…
— Сыно, ты чего это у меня такой бледный?
Кое-как обуздав своенравное средоточие, мальчик брякнул первое, что пришло в голову. То есть правду:
— Не выспался, батюшка.
На глаза попались те самые охранные грамоты от польского короля Сигизмунда, и наследник окончательно перевел от себя внимание, кивнув:
— А ловко иезуиты все придумали, да?..
Великий государь тут же бросил по сторонам пару быстрых взглядов и отвел первенца к окошку:
— Растолкуй-ка мне все, сынок. Что за придумка такая?
— Ну как же! Пишется с десяток таких вот грамоток со сладкими посулами, а затем ловкие людишки их подметывают набольшим князьям да думным боярам, выбирая среди них удачливых воевод и мудрых управителей с советчиками. Потом слушки пускают об измене боярской, с указанием тех, кто изменил, и еще письма подкидывают нескольким никчемам да предателям. Слабые духом соблазнятся да отъедут, а на тех, кто остался верен, подозрение падет, а с ним и опала.
Иоанн Васильевич на мгновение забылся в собственных мыслях, невольным кивком подтвердив все предположения сына.
— Глядишь, кто из них тоже задумается, чтобы поменять государя. Как след, войско на битву поведет верный, но бесталанный воевода. И проиграет. Умных и преданных подручников сменят новые, и неизвестно еще, какие из них управители выйдут, — мне отец Зосима как-то говорил, что иной верный дурак хуже злейшего ворога навредить может. Подозрений добавится, обид, прочего дурного… Подлый замысел, но ловкий: всего-то десять воровских грамоток, а сколько с них пользы Жигимонту вышло!..
— Так-так, интересно.
Словно позабыв обо всем на свете, великий князь пару минут слегка отстраненно любовался перстнем с крупным рубином на своей руке. А потом едва слышно вздохнул:
— М-да. Сын мой телом еще дитя, а разумом уже как муж смысленый. Как же быстро прошло твое детство, Митенька!..
Помолчал еще немного, явно вспоминая покойную любушку Анастасию (уж больно характерным взглядом он смотрел в такие моменты), затем как-то устало прикрыл глаза.
— Ступай, сынок, и храни тебя Бог.
— Батюшка.
