— Видишь, княже? — дрожал голос отца Никия. — Краски не потускнели за столько лет в сырости! Это чудо!
На что я лишь хмыкнул. На мой взгляд, они весьма потускнели, но кто я такой, чтобы спорить в столь пикантном деле.
Я осторожно провел пальцем по доске, чувствуя шероховатость древней темперы.
— Мы хотим построить храм рядом с пещерой, — продолжил игумен. — Чтобы мощи святого воина и эти святыни были доступны всем верующим.
— А что за воин? — спросил я, отодвигая икону. — Откуда он?
Отец Никий перекрестился:
— Пока не ведаем. Но доспехи его весьма старые. Может, со времен Старицы он там покоился, тебя, княже, дожидался. Возможно, защитник Старицы от татар, что в бою был ранен и святыни для нас сберег.
Игумен налил мне сбитня в глиняную чашку.
— Нужно твое согласие, княже. И… помощь. Мы уже написали архиепископу Феоктисту в Тверь о произошедшем. Думаем, сам он в скором времени прибудет, дабы во всем убедиться.
Я отхлебнул кисловатого напитка, давая себе время подумать. В голове уже считал серебро из казны.
— Церковь строить будем, — наконец сказал я. — Триста рублей выделю. Но к началу лета, к царскому походу, чтобы было готово, — твердо закончил я. — Хороший знак будет.
Игумен и отец Никий переглянулись.
— Это… очень щедро, княже, но срок… — протянул игумен.
— С Божьей помощью управитесь. — Я встал, поправляя пояс. Хотелось спросить про Иова, но, глянув на Никия, я передумал. Может, он, конечно, и в курсе всех дел, но посвящать лишних мне не хотелось.
Вернувшись в город, я застал оживленную картину на крепостном дворе. Дядя Поздей, красный от холода и возбуждения, командовал вновь принятыми в полк, распределяя их по десяткам. Рядом, прислонившись к бревенчатой стене, стоял дед со своими знакомыми из Тулы и Волынскими — видать, решили посмотреть на мои военные порядки.
— Ну как, дядя, справился? — подошел я, похлопав Поздея по плечу.
— Как видишь, княже. — Он вытер пот со лба. — Микушу и Первака десятниками поставил, прав, справятся они. Остальных по десяткам распределил — как ты велел, — и он кивнул на Савку, который оглядывал только что составленную грамоту.
— Ждан! — крикнул я, заметив в толпе знакомую фигуру. — Собирай посадских, кто учиться вызвался.
Ждан метнулся исполнять приказ, а я задумался, глядя ему в спину. Пока обойдет, пока соберутся — час, не меньше, а то и два. Взгляд мой упал на группу стрельцов у порохового погреба. Рядом с ними стояли четверо в добротных кафтанах — не посадские явно.
— Дед, — обратился я. — Кто это там у порохового погреба? Ну, рядом со стрельцами-то?
Дед хмыкнул:
— Да наши пушкари.
Мысль ударила как молния: «А не бахнуть ли нам из пушечки?»
— Конечно, бахнуть, — ответил сам себе и направился в сторону пушкарей.
Глава 24
Пушкари стояли возле погреба, переговариваясь короткими, отрывистыми фразами, перемежая речь крепкими словечками. Четверо бородатых богатырей, чьи лица и руки были испещрены мелкими шрамами от ожогов, а ногти навсегда впитали черный цвет пороховой гари. Увидев меня, они замолчали в один миг, вытянувшись в струнку, как солдаты на параде.
— Княже! — громыхнули они хором, низко опустив головы в почтительном поклоне.
Я окинул их оценивающим взглядом. Эти люди пахли дымом, потом и чем-то едким — настоящий аромат войны.
— Кто здесь старший? — спросил я, замечая, как самый коренастый из них делает шаг вперед.
— Я, княже, — отозвался мужик с седыми усами и кривыми зубами, торчавшими из-под губы, словно частокол вокруг деревни. — Гаврюшка, сын Остафьев.
— Ну что, Гаврила, — скрестил я руки на груди, — покажи-ка мне, что у нас с пушками.
Он замялся, переглянулся с товарищами, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на вину.
— Да мы их, княже, не трогали… как стояли на крепостной стене, так и стоят.
— А стрелять из них хоть умеешь? — спросил я, не скрывая скепсиса, оглядывая всю четверку.
Гаврила выпрямился, и в его взгляде вспыхнула искра профессиональной гордости:
— Умею, княже! Давно, правда, не палили…
— Вот и проверим, — хмыкнул я, указывая на ближайшую башню. — Бери людей, тащи пороху с ядрами. Вон с той палить будем.
Пушкари оживились, как дети, которым разрешили поиграть с запретной игрушкой. Двое рванули в пороховой погреб, а двое полезли на башню. Через пару минут из погреба уже тащили небольшой бочонок, и я направился на башню, а за мной потянулись все: мои ближние, Волынские и даже туляки — всем было любопытно посмотреть на это зрелище.
Пушка стояла на крепостной стене, втиснутая в узкий проем башни. Ее железный ствол, покрытый пятнами ржавчины и копоти, смотрел в сторону леса, словно дремавший зверь.
Я поднялся по узкой скрипучей лестнице, чувствуя, как под ногами дрожит старое дерево.
— Ну что, покажешь свое искусство?
Гаврила хитро подмигнул, и в его глазах загорелся азарт:
— Как не показать, княже! Да только народ собрался…
Я оглянулся вниз. На крепостном дворе Ждан уже выстроил толпу человек сорок — в основном молодых парней, но были и пара стариков, сгорбившихся под тяжестью лет. А вокруг уже столпились горожане, перешептываясь и покатываясь со смеху.
