Стража трудно убить. Опытный, тренированный маг, освоивший футурпрогноз хотя бы на пятисекундную глубину — уровень начального курса, минимально необходимый для принятия положительного решения о дальнейшем обучении, — никогда не окажется на траектории полета пули или осколка. Уклонится, отойдет — и сделает это неосознанно, инстинктивно. Конечно, инстинкт этот не врожденный, а приобретенный, вбитый в подсознание долгими тренировками.
Но бывают ситуации, когда Страж не может уклониться от опасности — просто потому, что некуда. Взрыв, произошедший всего в нескольких шагах, обрушил на Владимирова град осколков — и большая их часть попала в цель. К счастью, ни одно ранение не было смертельным. Его организм во многом умел лечить себя сам, процессы регенерации были подстегнуты искусственно еще в юности, когда у него обнаружили задатки Стража и приступили к их развитию. И теперь ткани пытались восстановиться, кровь больше не лилась, а перебитое запястье в скором времени снова будет как новое.
Только вот боль при этом была адской. Ярослав застонал... и вдруг ощутил, как на пылающий лоб легла чья-то прохладная ладонь.
— Не двигайся, дядя офицер, — раздался знакомый голос. — Не двигайся. Уже все. Ты их всех победил.
Глаза не хотели открываться, даже это маленькое усилие вызывало новые болевые спазмы. Но лейтенант заставил себя посмотреть... над ним склонилось милое, но все еще чумазое личико.
— Солнышко... — прошептал он.
— Да, да, дядя офицер. Говорила я вам, плохое там было место. Вы лежите, дядя офицер, и молчите. А я вам все расскажу. Ваш повар — он такой неуклюжий. Я от него сбежала, И все-все видела. Вы очень много фашистов побили. Потом приехали наши танки, много-много. И все фрицы, которых вы еще не побили, убежали. А вас санитары сюда принесли, они сказали, что у вас все будет хорошо... только не сказали когда. А чем вы этот танк взорвали? У вас какой-то очень сильный пистолет был? А почему вы этим пистолетом все фрицевские танки не постреляли?
Ярослав закрыл глаза, мысленно приказывая боли уняться — увы, сейчас тело ему почти не подчинялось, не послушалась требованиям и боль. Напротив, ударила с новой силой.
Он понимал, что девочка видела... видела его звезду. И не знал, как объяснить. Потом, когда боль станет поменьше, об этом можно будет подумать.
Позже он узнает, что его сочли мертвым — но худая, грязная девочка с облаком золотистых волос кричала, что окровавленный лейтенант, изрубленный осколками и полузасыпанный обломками рухнувшей от взрыва стены, жив, жив, жив!!! И санитар, сам с ног до головы покрытый копотью и кровью, уловил-таки слабые биения сердца.
Через два дня после того боя его, лейтенанта Ярослава Владимирова, отправят в тыл — долечиваться. И Оленька поедет с ним, будет протирать его безвольное тело, будет кормить с ложки, не позволяя беспокоить раздробленное запястье. Раны заживали неожиданно долго — втрое быстрее, чем у обычного человека, но непозволительно долго для подвергшегося магическому изменению тела Стража. Все это время Оленька была рядом, помогая, поддерживая... и ни разу не вернулась к разговору о голубой звезде, прикончившей немецкий танк.
Но она не забыла. И когда врачи, непонимающе качая головами, вынесли вердикт: «здоров», она потребовала ответов. И Ярослав, неожиданно для себя самого, рассказал ей все, без утайки, не надеясь на то, что она поверит хотя бы единому его слову. Оленька была взрослой девочкой, ей уже давно не полагалось верить в сказки.
Она поверила. Сразу, всему. А потом вдруг погладила лейтенанта по щеке и прошептала:
— Бедненький... ты совсем здесь один. Ни мамы, ни папы, ни друзей... Хочешь, я с тобой буду дружить?
— Сеньор, сеньор, проснитесь!
Ярослав медленно открыл глаза. Сквозь купол палатки пробивались лучи солнца. Это был сон? Если сон, то невероятно яркий... как будто бы он снова пережил те дни. Ту войну.
— Сеньор, с вами все в порядке?
Мысленно чертыхнувшись, Ярослав выбрался из палатки. Прямо перед ним стоял невысокий, жгуче-черный испанец лет пятидесяти. Невысокий — едва по плечу Верменичу, со смешными усиками-ниточками. И на лице его лежала отчетливо видимая печать недовольства.
— Вы находитесь на частной территории, сеньор. Потрудитесь покинуть ее немедленно.
— Здесь так красиво. — Ярослав попытался найти мирный путь решения проблемы. — Простите, сеньор... вы хозяин этих мест?
— Да. И я бы попросил вас...
Заранее подготовленная сказка о могиле отца ни малейшего впечатления на испанца не произвела. Не то чтобы он не поверил — скорее, ему не слишком понравилась мысль о том, что какой-то там русский будет разгуливать по его лесу. Точнее, ему это очень не нравилось. Сеньор Кастаньос Эранс настаивал. Сеньор Эранс не желал ничего слушать. Сеньор Эранс пообещал вызвать полицию, которая объяснит русскому сеньору суть понятия «частная территория».
