Юраша обхватил пальцами никелированный поручень спинки сиденья рядом с ее рукой. Его теплый палец коснулся ее пальца. Она не могла отодвинуть свою руку хотя бы на миллиметр. Неожиданно ее охватило отчаяние, в сердце ударила слепая, безысходная тоска. Сейчас он уйдет, и мираж исчезнет. Все кончится. Все. Все. Но он не уходил и продолжал столь же ласково и даже влюбленно смотреть на нее. Кажется, он чуть-чуть косит. Ну да это не беда. Это даже хорошо, порадовалась она, так как немного выравнивает их.
Приближалась ее остановка. Смущенно, застенчиво, с какой-то безнадежной грустью она попросила:
— Разрешите пройти…
— Я тоже выхожу, — улыбнулся молодой человек и продолжал радостным, проникающим в самую душу голосом: — Какое удачное совпадение!
Они вышли из троллейбуса, он пошел рядом. У него была уверенная походка. Тоня знала, сейчас он заговорит, и напряглась в ожидании. Однако он проявил такт, не задавал обычных при уличном знакомстве нелепых вопросов, а сказал мягко и не навязчиво, как будто продолжал дружеский разговор:
— Меня уже не удивляют неожиданные совпадения. Они бывают на каждом шагу. Представьте: мы едем в одном троллейбусе, идем в одну сторону и, вполне возможно, живем в одном доме. Во всяком случае, мне кажется, я вас уже где-то видел.
— Вам так кажется, — она кокетливо стрельнула глазами.
— Возможно, — вежливо согласился Юраша. — Все возможно. За последние десять лет я столько ездил по свету, что уже отвык удивляться.
— Ой как интересно! — скромная, сдержанная девушка пыталась подражать своей легкомысленной подруге, которая вояжировала сейчас в Ялте в поисках приключений.
— Да, это так. Гонконг, Венесуэла, Конго, Бразилия, Лазурный берег. Нисколько не хуже, чем все восемь чудес света… — Юраша бессовестно подражал Алику.
Между тем она завернула за угол большого серого дома. Он уверенно следовал рядом. Если говорить по чести, в его голосе звучала некоторая неестественность, когда он похвалялся виденными чудесами. «Ну да, — посчитала Тоня, — мужчине простительна такая маленькая слабость».
Они подходили к ее дому.
— Я живу здесь, вот в этом подъезде, — с плохо скрываемым вызовом сказала она, махнув рукой.
Он, пораженный, уставился на нее:
— Неужели? Как? Ведь я… Как это здорово!.. Я тоже живу в этом самом подъезде — настоящий кинофильм!
— В какой квартире? — спросила Тоня, не в силах скрыть ликования.
— Сейчас узнаете.
Вот так, оживленно болтая, они приблизились к ее подъезду, и она, подходя, обронила: «Добрый вечер», — отвечая на почтительный поклон мужчины-подростка.
Тот одиноко стоял у подъезда, и лицо у него почему-то стало ужасно расстроенным.
Они зашли в лифт. Тоня немного возбужденно спросила:
— Вам какой?
— Нажимайте, — дружелюбно кивнул попутчик, — мне выше.
Юраша внимательно и как-то даже удовлетворенно смотрел на нее, и она еще раз отметила, что он очень мил. Сердце ее замирало: она, несомненно, понравилась ему. Только вот смотрел он уж как-то слишком пристально, если не сказать странно. Лифт между тем плавно тронулся с места и медленно пополз от этажа к этажу.
— Только, прошу вас, не волнуйтесь, пожалуйста, — вдруг заговорил Юраша каким-то клокочущим, пугающим голосом, и взгляд его из нежного стал сначала непроницаемым, потом отсутствующим, потом пепельно-металлическим, потом беспощадным, как лезвие ножа.
— Ой! — слабо вскрикнула она. — Что с вами?
— Ничего, ничего, я же сказал, пожалуйста, не волнуйтесь. И не кричите, — быстро говорил Юраша, проворно хватая цепкими пальцами ее сумочку. — Я ничего плохого не сделаю. Посмотрю, и все…
Время потекло как-то слишком скучно. Секунды стали длинными, как километры. Он тянул к себе ее сумочку, она не отдавала. Он потянул сильнее, она упорно сопротивлялась, покрываясь липким потом страха. На ее лице заблестели мелкие капельки. У него на шее синими ручейками набухали вены. Она крепко прижимала сумочку к своей груди.
Если бы две минуты назад он вздумал попросить у нее даже тысячу рублей, она, не колеблясь, вручила бы ему все, что смогла бы достать. А теперь она решила скорее умереть, чем отдать хоть копейку. Подлый обманщик. А лифт между тем медленно, словно старая кляча, тащился вверх.
— Ведь я просил по-хорошему, — заикаясь, раздраженно говорил Юраша. И при каждом слове над верхним рядом зубов у него, как у рассерженного пса, приподнималась губа. — А ну дай сюда, дура набитая. — Он схватил ее правой рукой за горло, а левой продолжал выдирать сумочку. Она закричала. В ее глазах светились страх и ненависть. Рукав куртки у него задрался до локтя, и она, как во сне, прочитала голубую татуировку: «За любовь — любовью. За измену — кровью».
Дышать стало совершенно невозможно. Она выпустила сумочку.
— Давно бы так, — пробормотал он, извлекая пятидесятирублевую бумажку, еще один рубль, несколько монеток и начатую книжечку троллейбусных билетов.
