Он думал о том, какие невинные, манящие, какие призывные, чистые и доверчивые глаза у этой звонкоголосой девчонки, сколько обаяния, женственности в мягких и плавных формах ее молодого тела, длинной шеи, тонких гибких руках, покатых плечах, благородном изгибе спины, прямых стройных ножках, гордой упругой походке.
Весь день, дразня воображение, она стояла у него перед глазами, горделивая и доверчивая, смело, неискушенно, с вызовом смотрела ему в глаза. Ехал ли он с рынка, готовил ли на кухне котлетки, накрывал стол, убирал квартиру — все время перед ним была она, заслоняя собой все: и столь «дорогую» тетеньку, и ее захламленную квартирку, и далекого пижона Юрашу, и прошлое, и настоящее, и будущее. В мире была одна она. И никого больше. Алик умел настраиваться па любовный лад.
Машенька тоже, волнуясь, думала о свидании с Аликом, о первом взрослом свидании. Раньше были встречи лишь с мальчиками-ровесниками, такими же, как и сама, вчерашними школьниками, простыми и понятными, молчаливыми, застенчивыми или, напротив, задиристыми, говорливыми воображалами.
После лекций в институте она прибежала домой, быстро прибрала в своей комнате — утром не успела, приготовила обед третьей категории сложности. То есть самый простой. Субботние и воскресные у них в семье были второй категории, а уж праздничные или с гостями — первой, высшей. Потом села за учебник анатомии «зубрить кости».
…В первый раз в анатомическом музее Маша едва не упала в обморок. Оживленные, раскрасневшиеся, в стерильно белых халатах, они зашли в чистый, облицованный белым кафелем зал. На длинных стеллажах вдоль стен, в шкафах и застекленных столах посреди зала покоились разные экспонаты.
Б-р-р-р! До сих пор при одном воспоминании об этом Машу пробирает мороз по коже. Большинство в группе относилось к зрелищу этих несколько экстравагантных препаратов и экспонатов спокойно, даже равнодушно: почти все имели медицинскую практику — работали санитарами, сестрами.
Кажется, этот всевидец и дока — преподаватель анатомии Грошкин заметил ее смятение, потому что когда посмотрел на нее, то как-то странно поперхнулся и сердито сказал:
— Нервные и впечатлительные должны взять себя в руки. Здесь анатомичка, а не театр.
Маша сразу же «мобилизовалась» и взяла себя в руки. Чтобы убедить в этом Грошкина, Маша все время неотрывно смотрела ему прямо в глаза, но он почему-то упорно избегал ее взгляда.
Маше очень нравилось учиться в медицинском институте, быть студенткой. Иногда ей хотелось убедиться, что все это не прекрасный сон, и тогда она доставала из портфеля студенческий билет и зачетку и вновь с наслаждением рассматривала их.
Особенно она любила переходить вместе с группой после лекции или семинарского занятия из одного учебного корпуса в другой. Обширная территория мединститута очень похожа на сад. По аллеям и дорожкам мимо клумб и цветников бродят стайки студентов, спешат по своим делам преподаватели, врачи, санитары, технички.
Иногда Маша уходила позаниматься в огромный парк по соседству с институтом. Здесь растут акации и каштаны, береза, осина, липа, серебристый тополь. Начинался листопад. Пушинками, покачиваясь в сухом солнечном воздушном потоке, на землю плавно опускаются желтые листья. Пропеллерами кружатся в воздухе семена клена.
В парке ее всегда сопровождала неразлучная троица — Ким, Илюшка и Женя. Маша знала, что нравится всем троим, и ей было приятно это.
Мальчики как мальчики. Любят подурачиться и совсем не умеют ухаживать.
Илюшка — мечтатель и романтик, ярый поклонник Макаренко.
— Зря я в медицинский пошел, — сетовал он. — Мне бы в педагогический податься. Я детей люблю. Поехал бы куда-нибудь в Белую Калитву учительствовать.
— Не расстраивайся, Илюшенька, — успокаивала его Маша. Мы ведь на педиатрическом. Будешь детишек лечить. А хочешь в Калитву, кто тебе помешает?
Илюша застенчив и скуп на слова — натура чувствительная и поэтическая, пишет стихи, но не дает читать: стесняется.
Ким — балагур и проказник, никогда не унывает, никогда не обижается, всегда весел, всем доволен. Очень добрый, отдаст последний кусок хлеба. А проголодается, сам со смехом заглянет в чужую сумку:
— Что там у тебя? Есть хочу — умираю.
В первые же дни учебы он записался в разные кружки. Однажды Маша спросила:
— Ну как, Кимуля, по части кружков?
— Зашиваюсь! — жалобно протянул Ким и первый засмеялся. — Я в музыкальном останусь.
— А кино бросишь? — спросила Машенька.
— Что ты? — отпрянул Ким. — Кино — мой самый любимый… Мы ведь еще и боксом занимаемся. Хочешь, покажу приемчик? Это хук левой. Р-р-р-аз! — Ким молнией пронес кулак мимо ее подбородка.
— Ой! — запоздало вскрикнула она.
— Не бойся! — засмеялся Ким. — Он у меня ученый — своих не трогает.
Кима любят в группе. И когда он, случается, напроказничает, прощают. Да еще выгораживают. Как-то Ким шалил на анатомии. Грошкин рассердился, хотел его выгнать. Группа стала скандировать: «Прос-ти-те его!» Маша скандировала вместе со всеми.
