Рядом с дядей расположился младший сын царя Котизон — годами и силой уже воин, но лицом еще мальчишка. По другую руку от Децебала сидел немолодой знатный дак в суконной шапке, круглолицый, толстогубый, с выдающимся вперед лбом и тяжелыми надбровными дугами. Этого человека Приск вроде бы видел прежде, но не мог вспомнить, как того звать. Когда царь, обращаясь к нему, назвал дака Везиной, Приск вспомнил наконец, что видел этого человека на поле боя, когда пилеат швырнул в атаку на римские легионы плохо обученных крестьян и охотников, бездарно построенных по римскому образцу. Приск был уверен, что это отец того парня, что пытался принести центуриона в жертву Замолксису.
«Жаждущий стать верховным жрецом», — напомнил Приск сам себе. Судя по всему, этот человек был очень опасен.
Четвертым из даков за столом занял место Сабиней, обычный комат, которого Децебал, видимо, приблизил к себе исключительно за смелость и преданность.
Стол был заставлен дорогой посудой — серебряные и золотые кубки тончайшей греческой работы соседствовали с чашами, созданными руками местных мастеров. Особенно часто на дакийских чашах встречался узор из сплетавшихся друг с другом змей или орлиные головы образовывали рисунок, похожий на греческие орнаменты, имитирующие волны. Кроме золота и серебра, стол украшали стеклянные кубки — в основном привозные, но два были наверняка местной работы: царь намеренно поставил их перед Лонгином и Приском, дабы демонстративно подчеркнуть: не смейте кликать нас варварами, мы и такое умеем!
— Ты не представляешь, Лонгин, как я рад, что ты очутился у меня в руках. — Царь поднял кубок, будто приглашал Лонгина выпить за собственный плен.
— И я этому почти что рад, царь, — ответил легат. — Прежде мы часто встречались с тобой и беседовали по-дружески.
— Называй благодетеля нашего Децебала царь царей, — тут же одернул легата Везина. — А меня — первым и наилучшим другом царя.
— Римские императоры не оказывают подобной милости дакийским властителям, — заметил Лонгин.
— Буребиста носил этот титул, — напомнил Везина. Неясно было, хотел он таким образом подольститься к царю или просто давал о себе знать склочный характер. Хотя и не исключено, что требование исходило от самого Децебала, а Везина его лишь озвучил.
— Так именовал Буребисту Гней Помпей Великий, — уточнил Лонгин. — Но Помпей Великий — не римский принцепс. В те печальные дни Республику раздирала гражданская война, Помпей искал у Буребисты помощи — ему нужны были войска и деньги, так что Помпей готов был оказать правителю даков и гетов подобную милость. С тех пор как царство Буребисты распалось, самое лестное обращение, которое мог предложить дакийскому царю римский император, — это «друг и союзник римского народа». Котизон во времена Августа получил подобную милость. Нынешнему правителю Дакии также была оказана эта честь, царь. Я могу обращаться к тебе так: царь Децебал, друг и союзник римского народа, — говорил Лонгин негромко, но твердо, однако без надменности или снисходительности в голосе.
Приск сидел подле Лонгина с окаменевшим лицом, едва сдерживая улыбку: вот так, будучи пленником, устроить дакийскому царю урок истории — для этого надо было обладать немалым мужеством. Или — быть в самом деле очень нужным человеком. При свидетелях Лонгин не станет показывать свое истинное лицо. Лишь наедине. С глазу на глаз. Приск пытался придумать, как ему уличить Лонгина, но на ум ничего пока не шло.
— Эти земли полны богатств, а наши воины — лучшие воины в мире, — тут же кинулся в спор Везина. — Никто более ни в германских землях, ни в скифских не сравнится с царем Децебалом. Даже царь Парфии Пакор слабее его и беднее. Что касается меня, то под моим надзором находятся не только крепости, но и все поставки зерна.
Своим назначением Везина хвастался не зря: было оно по нынешним временам действительно почетным: после утраты плодородных земель в долине Алуты в горных районах наверняка начались перебои с подвозом хлеба. Центурион подумал, что он бы на месте Децебала не только не приблизил к себе этого человека, поручив самое ответственное дело, но и попросту выгнал бы его взашей. Но, видимо, лесть, как в Риме, так и в Дакии, оставалась самым ценным качеством.
— Одно я не пойму, — продолжал Лонгин, проигнорировав монолог Везины, — как может друг и союзник римского народа поступать столь вероломно с легатом императора и его спутниками.
