— Ты видел сегодня людей в моей столице, Лонгин? — спросил Децебал, и глаза его полыхнули совершенно бешеной яростью. — Это беженцы: те, кого римляне выгнали с насиженных мест, после того как моей брат Диег простирался униженно ниц перед римским Сенатом, после того как император Траян справил триумф в честь победы надо мной и прибавил к своему имени титул Дакийский. Сколько золота вы награбили в хранилищах Апула? Сколько оленьих и медвежьих шкур, сколько зерна, серебра и золота вы увезли в свой ненасытный Рим? Мои люди ловили для вас живых медведиц с медвежатами, рысей и волков, чтобы грозные звери издыхали в муках на ваших аренах на потеху толпе, которая позабыла, что такое настоящая охота, и уж тем более позабыла — что такое война. Но вам и этого мало — вы лишили мой народ очагов, вы разбили наши святилища близ крепостей, порушили наши каменные столбы, отмеряющие время, дабы мы не ведали, когда сеять и когда убирать хлеб, когда наступает время праздников, а когда реки принесут в долины высокую воду. Так о каком вероломстве ты говоришь?
— Даки лишились домов по договору, который ты, царь, заключил с Римом, — отчеканил Лонгин, нимало не смутившись.
— После того как вы приставили клинок к моему горлу, — прорычал Децебал, — а мне связали руки за спиной.
«Интересно, чувствует ли Лонгин правоту в словах Децебала или нет? — Вопрос этот так и просился на язык, будто бесшабашный германец-симмахиарий[51] в атаку. — Или… он в душе согласен с царем, а перечит только на словах?!»
Сам-то Приск чувствовал правоту царских слов, как занозу под ногтем, — раздражение соседствовало с болью и желанием занозу извлечь. Однако зуд этот не мог затмить другой вопрос — предатель Лонгин или нет? Зачем легат здесь? Может быть, хочет попросту уговорить Децебала смириться? Приск никак не мог разобраться в происходящем, внешне же все сильнее каменел лицом и все плотнее сжимал зубы.
— Рим забирает, чтобы отдавать, — слова легата падали с холодным звоном — так ударяет молоток по застрявшему в твердом дереве гвоздю. — Твоя страна станет частью римского мира, здесь поднимутся города, базилики, храмы и термы.
— Мне не нужны термы, — взревел Децебал.
— А твоим людям они очень даже понравились бы, — улыбнулся Лонгин. — Особенно зимой.
— Даки не будут жить как живут римляне. Мы вернем нашу землю и прогоним вас назад — в ваш гиблый, грязный, чудовищный Рим.
— Децебал, римский Сенат и народ не желает зла твоему народу. Стань истинным нашим союзником, и тогда…
— Я выгоню римлян за Данубий-Истр, я очищу свою землю от ваших легионов… Вы решили, что Дакия уже мертва, вы, как трупные черви, копошитесь в нашем теле.
Лонгин вновь попытался возразить, но дакийский царь его не слушал. Очистить, убить, вышвырнуть за Данубий — похоже, эта мысль полностью завладела его разумом; напрасно Лонгин пытался прервать монолог, сказать, что война станет для Децебала и Дакии самоубийством. Что единственный способ спастись — склониться не в показном, а в искреннем, полном смирения поклоне, стать подлинным другом римского народа, не создавать собственную армию — но поставить своих людей под золотые римские орлы — вот чего хотел от Децебала император Траян. И еще — допустить на золотые копи римских управителей. Вот тогда дакам позволят жить где прежде, где жили сотни и сотни лет их предки.
Но разве можно требовать от кого-то подобного?
«Стерпел бы я столь нечеловеческое унижение?» — спросил себя Приск.
И отрицательно покачал головой, отвечая на свой же молчаливый вопрос. Нет, не принял, даже понимая, что отказ повлечет за собой гибель. Такие условия невозможно принять, и требовать от союзника таких жертв — немыслимо.
— Что качаешь головой, римлянин? — спросил Сабиней, во время долгого обеда не спускавший глаз с Приска. — Что не нравится тебе за нашим столом? Говорят, вы, римляне, за нашу рыбу платите золотом, лишь бы отведать вот такой ломтик? — Сабиней положил в рот ломоть соленой форели. — Так что ж ты не жрешь? Никто не требует с тебя за подобную роскошь ни одного денария! Никто не просит даже асса! Ешь! — Сабиней подтолкнул в сторону Приска серебряное блюдо изящнейшей греческой работы. На дне его золотой Орфей играл на золотой лире, выводя из Аида свою Эвридику. — Жри! — заорал Сабиней.
Но, прежде чем Приск успел ответить, Везина ухватил Сабинея за шею и ткнул в это самое блюдо с рыбой.
— Никто так не разговаривает за столом царя с его гостями! — хмыкнул Везина.
Видимо, пилеата Везину комат Сабиней злил куда больше римлян.
