Кажется, впервые Лонгин растерялся. Требования к Траяну звучали по крайней мере нелепо — никогда император за жизнь легата и нескольких пленных не откажется от завоеваний предыдущей войны. Единственное, на что мог рассчитывать Децебал, — это поставить Траяна в щекотливое положение — раз выполнить требования невозможно, значит, придется обрекать своих людей на верную смерть. Это все равно, что безоружному человеку подойти к спящему льву да взять и треснуть того по башке палкой. Лев, возможно, в первый момент будет пребывать в полном изумлении. Но чем вся сцена кончится — угадать нетрудно. Неужели ради того, чтобы несколько мгновений созерцать растерянность в глазах хищника, стоило предпринимать столь безумный шаг?
Тем временем Децебал приложил свой личный перстень с печатью к обвязанному шнурком свитку.
А потом легат ощутил нестерпимую боль, будто внутрь под череп угодил свинцовый снаряд из пращи, все тело покрылось липким потом, стало трудно дышать. Лонгина вырвало, правая нога подломилась, и царский дворец вдруг принялся вращаться, опрокидываясь…
Приск кинулся к упавшему легату, увидел искаженное лицо, оскаленный в нелепой гримасе рот и сразу же метнулся на кухню — звать Асклепия.
С помощью царских охранников Лонгина вывели на воздух. Одна нога его волочилась как чужая, по земле, и одна рука висела плетью, тогда как другая пыталась опираться на могучее плечо дака.
— Что с ним сделали? — засуетился вокруг господина прибежавший на зов Асклепий. — Его отравили?!
Сабиней шагнул к греку и вцепился в тунику так, будто собирался поднять вольноотпущенника в воздух. Учитывая силу дака, пожалуй, это было ему по силам.
— Царь царей не подмешивает своим гостям яд! — проорал Сабиней в лицо Асклепию.
Лицо вольноотпущенника плаксиво скривились.
— Да, я понял, не отрава. Это болезнь…
— Оставь его! — сказал Приск Сабинею. — Кому говорят — оставь! Лонгин нужен Децебалу живым. Асклепий — медик! Причем отличный!
Насколько хорош был Асклепий, Приск не знал. Но посчитал, что легат не стал бы доверять свою жизнь шарлатану.
Сабиней помедлил и разжал пальцы.
Приск расстелил свой плащ на земле, Лонгина положили на него, потом вчетвером — Асклепий, Приск и два охранника — понесли легата в отведенный пленникам дом.
После того как легата уложили на кровать, даки-охранники вышли, а вольноотпущенник принялся хлопотать вокруг господина, смешивая настойки из своего сундучка и готовя питье. Приск сидел возле легата, придерживая на голове холодный компресс — там, где указал Асклепий.
На вопросы Лонгин не отвечал — лишь совсем по-детски морщился. Один глаз его закатился, другой бессмысленно глядел в лицо центуриону. Теперь Приск рассмотрел, что лицо легата нелепо скосилось набок, уголок рта печально опустился, будто у трагической маски.
— Апоплексия, — пробормотал Асклепий и, забрав подушку со своего ложа, подсунул под голову легату, чтобы тот полулежал на кровати. — Мне надобен скальпель, но даки его отобрали. Кровопускание… это все, чем я могу ему сейчас помочь.
Скальпель после недолгой склоки с охраной принесли: Сабиней лично явился поглядеть, как будет применять вольноотпущенник выданный металлический инструмент. Кровь, хлынувшая в подставленный медный таз, казалась черной.
Сабиней, вновь забрав скальпель, ушел, но вскоре прислал какую-то старуху-дакийку, темную от времени, седую, с едко прищуренными светлыми глазами, с желтоватыми редкими зубами, которыми она грызла и рвала на куски коричневые коренья, такие же узловатые и темные, как ее руки. Из этих трав она составила отвар, долго томила на углях и, когда смесь остыла, слила в глиняную чашку и велела по несколько капель с водой давать больному.
— Может, это отрава? — спросил Приск.
Старуха зыркнула зло и насмешливо, опустила корявый палец в настойку, облизала. Было что-то в ее жесте соблазнительно-дерзкое, будто не старая карга сидела перед ним, а развратная красотка из дорогого лупанария. А старуха как будто угадала мысли римлянина, усмехнулась еще более глумливо и дерзко, поставила перед Асклепием чашку с настойкой, поднялась, вильнув бедрами и махнув из стороны в сторону длинным подолом шерстяной юбки, после чего удалилась, оставив в комнате горький запах горных трав.
Всю ночь возле Лонгина дежурил Асклепий. В бычий пузырь он набрал льда и приложил к голове больного сбоку, а в ноги под одеяла запихал нагретые камни, обернутые шерстью. Шерстью же растирал спину и грудь, особенно под ложечкою.
Приск лег спать, но заснуть не мог — мешала злость на Лонгина.
