Спустя еще несколько часов понимаю, что даже голод и тошнота не так мучительны, как отсутствие доступа к нормальному туалету и чистой воде. Каждый раз справляя нужду я трясусь как осиновый лист, что в комнату кто-то войдет и застанет меня за этим процессом. Я ведь не переживу, если хоть кто-нибудь из них меня тронет…
— Эй, подъем. Прием пищи, — я испуганно разлепляю слабые веки и отползаю к краю кровати, понимая, что нахожусь в комнате не одна.
Мужчина кидает в меня кусок хлеба и бутылку воды, кривит губы в издевательской усмешке и смотрит на меня сверху вниз. По позвоночнику пробегает холодок, когда он опускается и тянется руками к моей ноге. Обхватывает потной огромной ручищей лодыжку и тянет на себя.
— Пожалуйста… Нет… Меня сейчас снова вырвет. Пожалуйста… Я беременна! — от шока выкрикиваю я, заливаясь слезами.
— Вот как… — заинтересованно щурится он. — А Валевский знает?
— Скажите ему… Только, прошу, не трогайте. Прошу…
— Скажем… — с задумчивым видом бультерьер отступает назад и трет подбородок ладонью.
Внимательно смотрит мне на живот, затем усмехается, и вид у него такой, будто я сказала ему, что он только что выиграл миллион в лотерею.
— Ладно, отдыхай пока… Если что завтра продолжим, мне, по сути, плевать на огрызок внутри тебя. Да и ты такая ничего… В моем вкусе, — мерзко тянет он.
Меня начинает трясти при мысли, что это потное, страшное чудовище будет снова ко мне прикасаться. Не смогу с этим жить, если надо мной надругаются в этом чулане. Лучше бы сразу меня порешили. Я не хочу так жить.
Дверь за бультерьером с грохотом захлопывается, а слезы из моих глаз начинают течь рекой. Я растираю их по лицу, а вслух повторяю имя Богдана, мечтая, чтобы он вызволил меня отсюда. Неужели он оставит нас с ребенком на растерзание этим бугаям, не будет ничего предпринимать, чтобы вызволить меня из плена целой и невредимой? Ведь он спас нашего малыша от гибели, когда я шла на аборт… Тогда ему было на это не наплевать! Неужели оставит нас с ребенком сейчас?
Я закрываю глаза, пытаюсь представить, что не искала никакой работы, не встречалась никогда с Богданом, не видела всего, чем он занимается. Мне очень плохо, снова тошнит. Едва успеваю дойти до ведра, как меня выворачивает наизнанку желчью. Тяжело дыша, возвращаюсь на кровать, и утыкаюсь взглядом в облупившуюся стену. Мечтаю заснуть, а проснуться в комнате в общежитии с осознанием, что это всего лишь плохой сон, кошмар, о котором я вскоре забуду.
Аня
— Поешь!
Слышится металлический грохот, отчего я моментально просыпаюсь. Осторожно приподнимаюсь на локтях и смотрю на пол, где стоит тарелка с какой-то мутной похлёбкой. Странно, но больше я не испытываю ни голода, ни жажды, ни тошноты, ни страха, глядя в похотливые глаза мужчины, напоминающего пса-убийцу. Наверное, я просто утратила веру в то, что однажды кто-нибудь вытащит меня отсюда. Богдану я не нужна, а родители и лучшая подруга понятия не имеют, где я.
Осторожно подношу ложку ко рту и проглатываю солоноватую похлёбку. Делаю это потому, что моё сознание упрямо напоминает: я должна есть ради ребёнка внутри меня. Возможно, это последняя порция еды, которую мне дали. Скоро моим похитителям надоест кормить меня задаром, и они решат избавится от обузы.
Вкус у еды отвратительный и меня моментально начинает тошнить.
— Не могу…
Бультерьер стоит надо мной и наблюдает. Вероятно, так ему приказали.
— Ешь я сказал!
Голос злой и недовольный. Почти такой какой был у Богдана, когда он пытал того толстого мужчину. Наверное, у всех бандитов жестокость в крови.
Давится этим тошнотворным киселем я не собираюсь, даже если он меня ударит. Чувствую полную апатию. Не глядя на бультерьера, отставляю тарелку в сторону, ложусь и отворачиваюсь к стене. Чувствую полное истощение, и потому предпочитаю спать. Я потерялась во времени и совершенно не понимаю, какое сейчас время суток.
Закрываю глаза и стараюсь не представить, что я нахожусь не в вонючем сарае и рядом нет моих жестоких похитителей. Вспоминаю свою любимую бабушку, у которой я проводила все летние каникулы в деревне. От нее всегда вкусно пахло пирожками, а ещё обожала петь и в любой ситуации находила способ поднять мне настроение. Она любила приговаривать, что верить нужно даже тогда, когда выхода нет. Сейчас бы почувствовать прикосновения ее рук к волосам и услышать родной голос. Как хочется вернуться в детство.
— Она не жрёт, — доносится голос бультерьера из-за захлопывающейся двери.
— Какой смысл её вообще кормить? — доносится до меня другой голос. — Всё равно Валевский не выходит на связь.
— Расскажи это шефу!
Я сворачиваюсь клубочком. Мои похитители тоже считают, что нет смысла меня здесь держать — Богдан не приедет, а богатых родителей, у которых можно попросить выкуп, у меня нет.
Я вновь проваливаюсь в сон. Темный, тягучий и беспросветный. Мне снится темная яма, в которую я лечу под истошные крики людей. Тело покрывается липким потом. Очнувшись, я понимаю, что всё это мне не приснилось: в доме и правда кто-то кричит.
