Сев на кровать, я обхватываю себя руками и трясусь как осиновый лист. Из-за двери доносятся звуки ударов, стоны и брань. Голосов в доме много, и я уже с трудом могу отличить какой из них принадлежит бультерьеру, а какой его напарнику.
От частых вздохов начинает гореть грудная клетка, сильно колотится сердце. Слышатся твёрдые шаги, кто-то пинает дверь и несдержанно ругается. Возможно, эту банду преступников поймала полиция? Быть может, Карина за эти дни догадалась подать в розыск или мои родители обеспокоились тем, что я не выхожу на связь?
Новый сильный удар в дверь заставляет меня вздрогнуть и зареветь от сдавших нервов. Глотая слезы, я тихо молюсь, так как учила меня моя бабушка. Все будет хорошо. Все будет хорошо.
Бах-бах-бах! Стены в чулане вибрируют, но дверь не сразу поддается. Лишь с четвёртого толчка она с грохотом слетает с петель, заставив меня зажмуриться от ужаса.
— Она здесь! — звучит незнакомый мужской голос.
Слышу быстрые шаги, громкое возбужденное дыхание и чувствую, как кто-то бережно подхватывает меня на руки. Запах этого человека мне достаточно хорошо знаком, поэтому я разлепляю веки и сквозь пелену вижу очертания нахмуренного мужского лица. Это Богдан. Совершенно точно. И это не сон.
— Ты… ты пришёл за мной…
— Тише-тише, дюймовочка, — шепчет он и бережно целует меня в лоб. — Всё будет хорошо. Тебя больше никто не тронет.
От осознания того, что мой кошмарный сон закончился и теперь всё будет хорошо, меня начинает колотить еще сильнее. Мы с малышом нужны Богдану. Нужны… И он приехал к нам, чтобы спасти. Получается, тот телефонный разговор, в котором он сказал похитителям, что девушек у него навалом, был ложью? А я ведь поверила, что ему до нас все равно, и тоже перестала его ждать.
Крепче обнимаю Богдана за шею и судорожно вдыхаю запах его парфюма. Прикрываю глаза, растворяюсь в его близости и тихо скулю ему в плечо, боясь до конца поверить, что он забирает меня из этого чудовищного места.
Живот болезненно тянет. Надо будет сходить к врачу.
Когда мы выходим из чулана, я пытаюсь посмотреть по сторонам. В ноздри ударяет металлический запах.
— Глаза закрой, Анюта, — тихо говорит Богдан успокаивающим голосом. — Не надо тебе смотреть. Мы едем домой.
В этот раз как никогда мне хочется слушаться его и подчиняться. Зажмуриваю глаза, опускаю голову ему на плечо и проваливаюсь в небытие.
Богдан
Я осторожно кладу дюймовочку на задний диван машины, сажусь рядом и говорю Казиму трогать. Меня колотит от ярости и от желания спалить этот сарай к чертям. Серега с ребятами получили распоряжение здесь камня на камне не оставить, но мне хочется самому в этом поучаствовать. Голяшов вконец оборзел — девчонку беременную похищать. Я до такого даже в самом начале своей карьеры не опускался.
Перевожу взгляд на Аню. Лежит, поджав под себя ноги, на бледном лице видны высохшие дорожки слез. В груди шевелится что-то колючее и неуютное. Сочувствие к этой малютке и вина. Она настоящей жизни-то еще не видела: учебники зубрила, на розовых облачках каталась. А тут такой поворот.
Нет, то, что она свидетельницей моей разборки стала — это ее косяк. Сказал ведь: не выходи. И то, что сбежать в окно надумала — тоже ее промах. Но то, что ее в фургон затолкали и увезли — это из-за меня. Казим со своей работой не справился, и я не предусмотрел, что Голяшов таким отморозком окажется. Завтра Аню нужно будет врачу показать. Если его шестерки ей или ребенку моему что-то сделали — лучше ему из страны валить. Из-под земли достану и голыми руками придушу. Участь тех двоих уродов ему раем на земле покажется.
Анюта ворочается, быстро моргает пушистыми ресницами, потом открывает глаза и непонимающе смотрит на меня. Видимо, во сне она забылась, потому что на ее лице написан испуг.
— Все нормально, дюймовочка, — треплю ее по волосам. — Твой любимый бандит рядом.
— Не смешно, — шепчет Аня и морщит нос, явно собираясь разреветься. — Ты знаешь, как испугалась? Знаешь, какие ужасные вещи мне говорили эту люди? Они мне… — она содрогается от истеричного вздоха, и желание размазать Голяшова по стенке за секунду становится нестерпимым.
Я и так с трудом переношу женские слезы, а Анька еще и плачет так, что грудину рвет. Тихо, кусая губы и трясясь.
— Они мне сказали, что за мной никто не придет. Что у тебя девушек много. Я думала, я там и останусь умирать… Что маму не увижу…
— Анюта, ну-ка хватит истерить, — обрываю ее. — На меня гляди — не заставляй тебя как козу за подбородок каждый раз дергать.
Дюймовочка смотрит на меня и при этом не перестает реветь.
— Они тебя трогали? Честно отвечай.
— А что? Высадишь меня из машины как порченную?
Еще и огрызаться пытается. Может, это и хорошо.
— Не дури, Анюта. Я вопрос задал.
— Нет, — мотает головой. — Пытались только облапать. Видимо был приказ меня пока не трогать.
Кулаки начинают трещать от того, как сильно я их сжимаю. Знал ведь, Голяшов, сволочь, что девчонка эта — моя и в моем доме живет, но даже этого его не остановило. Облапать пытались.
Ничего. Не грусти, дюймовочка. Твой похититель поплатится за каждую твою слезу.
