Это было похоже на удар молнии. Брофи рухнул на колени перед пьедесталом. Неистовый огонь прошил его с головы до ног. Из горла вырвался крик. По грубо обработанным стенам пещеры запрыгали, разбежались, меняясь и мигая, радужные блики. Голос уже не просто гремел, он достиг хаотичного крещендо и проник в тело Брофи, раскатился по рукам и ногам, заполнил голову. Разрозненные картины пролетали перед ним, как подхваченные ураганом клочки тумана.
– Нет! – Он попытался отдернуть руку, но Камень не отпускал. Дороги назад не было.
Мысли и воспоминания закружились и, будто затянутые водоворотом, устремились в Каменное Сердце. Образы его матери. Беландры, с распростертыми руками встречающей бегущего к ней малыша. Шары, смеющейся и гладящей его по волосам на марсовой площадке керифского корабля. Самые интимные, самые далекие воспоминания стали достоянием Камня. Воющая буря унесла все, опустошила его и оставила ни с чем.
Привычные, знакомые картины заменялись другими. Через образы Камень передавал ему свои намерения, указывал предуготовленный путь. Весь, от начала до конца.
– Нет, – прошептал Брофи. – Только не это…
Вихрь кружил по пещере, голоса и видения сталкивались, сливались или разлетались в стороны в его голове.
– Я не могу… – Он сжал каменный осколок. – Не хочу…
И снова видения хлынули через него могучим потоком. Снова и снова повторял Камень свое послание. Снова и снова указывал предначертанный ему путь. Картины менялись, но конец у всех был один и тот же. У всех, кроме одной. Брофи приник к Камню, прижался к его прохладной поверхности горячим лицом. Голос ввинчивался в грудь, и сердце замедляло ход до тяжелых, глухих, отчаянных толчков. И образы, многочисленные пути в будущее, начали тускнеть и меркнуть.
Силы покидали его.
– Я не могу… не хочу…
Огненный вихрь сдавил сердце, и оно… остановилось.
Вялое тело сползло на пол к основанию пьедестала, и только правая рука осталась на Камне.
Какой-то миг – а может быть, вечность – Брофи еще сопротивлялся Камню, хотя и без надежды на победу, но в конце концов сдался и, отдав ему свою жизнь, принял его взгляд, его представление о будущем и свою судьбу.
Рука соскользнула с алмаза. Голос Камня опять звучал тихо и нежно, пробуждая в нем силы, наполняя энергией, как магия Зелани. Брофи перекатился на живот и поднялся на колени.
С криком отчаяния он вырвал из руки обломок Камня. Из разверзшейся раны хлынула кровь.
Но и теперь, окруженный мягким пением Каменного Сердца, он все еще мог выбирать. Мог, например, убежать из города с Шарой, построить хижину на далеком острове, пасти коз и растить детей.
Подбородок дрожал. Брофи стиснул зубы, приставил острый конец скола к груди, положил сверху одну руку, потом другую.
Он судорожно вздохнул и упал вперед, на острый, как игла, край, разрывая плоть и кости, загоняя алмаз в сжавшееся сердце.
Креллис закрыл за собой заднюю дверь «Голубой лилии» и с облегчением выдохнул. Главной достопримечательностью мраморного театра считались стоящие у входа четыре голубые колонны. В лучшие времена зрители собирались в антракте на балконе, потягивая вино и наслаждаясь видом на бухты. Теперь там собиралась только вода.
Креллис поплотнее закутался в плащ и шагнул под дождь. Польза от Зелани, конечно, большая, но у него от них мурашки ползли по коже. Чародеи плодились подобно крысам, и каждый нес в себе частичку Виктериса. И пусть покойный магистр так и не смог подчинить его своей воле, толпа мятежных Зелани, как обоюдоострый клинок, была слишком опасным оружием. Тому, против кого они ополчатся, не позавидуешь, а рассчитывать на их верность не приходилось.
Захватив театр, юные чародеи превратили его в свой дом и штаб. Их предводитель, приятный с виду юноша по имени Калеб, заявил, что такой выбор отвечает их драматическому восприятию жизни. Креллис так и не понял, шутка это или нет, но на всякий случай сохранил серьезное выражение лица.
С энтузиазмом встретив предложенный братом Осени план, молодые люди незамедлительно приступили к подготовке и тут же начали раздеваться. Креллису было предложено присоединиться к церемонии, но ему стало не по себе уже от одного вида соблазнительно извивающихся чаровниц. Вспомнив почему-то о Беландре, он поспешил ретироваться. Ритуалы Зелани интересовали Креллиса мало – пусть хоть шкуру с себя сдерут, только бы делали что требуется.
Он вышел на улицу. В переулке между театром и расположенным неподалеку трактиром несколько дней назад начали менять брусчатку, и сейчас груды щебня и кучки булыжников казались островами в мутном потоке.
Буря еще не улеглась. Под ногами хлюпала грязь, дождь бил в спину, и пропитавшийся водой капюшон сползал на лицо. В какой-то момент он остановился посредине улицы, прикидывая, не вернуться ли к Беландре. Можно было бы поделиться с ней планами.
Нет. Она свое решение приняла. Предпочла умереть, но не быть с ним. И выразила это вполне ясно.
