Громадный круглый зал, высеченный из камня, очень слабо освещён ровным, голубоватым светом из невидимых источников. Посреди стоит трон, на котором сидит фигура в балахоне с капюшоном, полностью скрывающим лицо. Фигура абсолютно неподвижна и, кажется, даже не дышит. Вдруг перед троном загораются символы, образующие в совокупности мандалу. Как только рисунок закончен, в его центре на миг возникает ревущий столб пламени. Опав, он открывает взгляду стоящую на четвереньках обнаженную женскую фигуру, что-то держащую в зубах. Размером женщина примерно раз в десять меньше фигуры, сидящей на троне. Разглядев обстановку, женщина осторожно опускает на пол то, что до этого держала в зубах. Существо на троне протягивает правую руку вперёд. Это высохшая, как у мумии, рука с длинными ногтями и шестью пальцами, из которых два противопоставлены четырём. Миг – и ноша женщины оказывается в этой руке. После этого в зале возникает голос, идущий, казалось бы, от стен:
– Он добровольно отдал тебе кровь?
– Да, господин.
– И не спросил, зачем?
– Я же его любимая тётушка, которой он абсолютно доверяет.
– Я доволен тобой, иди. С твоим сыном всё будет в порядке.
– Спасибо, господин, – в голосе женщины послышалась искренняя радость. Она распростёрлась ниц на полу. Рука с чем-то зажатым в ней медленно убралась обратно в складки балахона. В мандале возник тот же столб огня, и женщина исчезла.
До моего отъезда мы никак не успевали с револьвером. Даже с предварительным расчётом по нему – не успевали. Поэтому пришлось тяжко вздохнуть и убрать все бумаги до моего возвращения. Соваться к мастеру или даже к учителю Бернарду без выверенного расчёта, пусть и очень предварительного и не завязанного на материалы, я не захотел. Считайте это глупой гордостью.
У меня было всего лишь одно ограничение на поездку в Фелльвах. По моим расчётам получалось, что либо в самом конце февраля, либо в начале марта у меня должен произойти очередной выброс. Так что я договорился следующим образом: сразу после сессии я еду в Ипр, и если до третьего марта выброс не происходит, то все дети едут на экскурсию без меня, если же выброс будет, то встречаемся в Дюссельдорфе.
Мастер-ремесленник встретил меня по-деловому:
– Как я понял, ты сам не хотел ехать в Исток?
– Да.
– Это вызвано психологическими причинами или у тебя есть объективные обстоятельства подозревать бритстанцев в стремлении тебе навредить?
Я задумался. И с удивлением понял, что объективных-то обстоятельств у меня как раз не много. Да, Бритстан напал на Белопайс. Но ни ко мне, ни к моему роду это не должно иметь никакого отношения. Напротив, я с ходу могу назвать несколько имён представителей высшего света Бритстана, с которыми у моего отца и моей семьи были давние деловые и дружеские контакты. И судя по письмам управляющего, далеко не все они пострадали из-за войны. Да, с этим нападением на Берлаген много непонятного. Но вот утверждать, что оно организовано Бритстаном, я не могу. Мало того, простейший расчёт показывает, что убийство пятидесяти детей на этом этапе войны было для Бритстана скорее губительно, чем приносило пользу. Да, пробритстанская партия Белопайса интриговала против меня. Но если вспомнить поведение лоялистов… Да, к Бритстану активно тяготеет тётушка Жаннетт.
Я вспомнил её в суде Белопайса и без колебаний ответил:
– У меня есть объективные обстоятельства.
– Что же, в таком случае у меня есть предложение для тебя. – Мастер-ремесленник поднялся со стула: – Гильдия артефакторов Белопайса имеет честь предложить вам, первородный Серж Ривас, сдать квалификационный экзамен на получение звания ученика гильдии.
