Супруги поднялись наверх.
— Сударыня, сядьте, — ледяным тоном приказал муж.
У Лизы сердце ушло в пятки.
— Как вы осмелились совершить такой… нелепый поступок?
Графиня непонимающе сморгнула.
— Вы давали княгине Вяземской деньги для побега Пушкина?
— Д-да. — Она тут же замотала головой. — Нет! Вера попросила у меня взаймы. Ему на дорогу. У него не было ни копейки. Даже на нижнее платье…
— Избавьте меня от подробностей! — Михаил рявкнул и тут же пожалел. Он не помнил, чтобы когда-нибудь так сердился на жену. — Сударыня, вы… вы, ей-богу, не знаете, что творите! Теперь весь город говорит, что вы готовили побег ссыльного из-под носа собственного мужа!
Лиза ахнула и зажала уши руками. Во-первых, Михаил никогда не кричал на нее. Во-вторых, смысл его слов был ужасен.
— Я не сделала ничего плохого, — пролепетала она. — Мне было просто жалко…
— А меня вам не жалко? — Граф буквально пригвоздил жену взглядом к месту. — Чего я заслуживаю как наместник, если у меня из-под надзора бежит ссыльный?
— Я не знала. — Лиза была оглушена. Она сидела, вжавшись в стул и закрыв голову руками, точно муж собирался ее бить.
— Я больше не желаю терпеть Вяземскую в Одессе, — отрезал Михаил. — Пусть собирается.
Следующим для разноса был призван Казначеев.
— Почему вы не сообщили мне о попытке бегства Пушкина?
Саша скосил глаза на дверь в соседнюю комнату, из-за которой доносилось жалобное всхлипывание.
— Непростительно смешивать личные дела и служебные, — отчеканил граф. — В качестве наказания я поручаю вам передать княгине Вере Федоровне доброго пути.
Окно низкого бревенчатого дома почтовой станции распахнулось, и из него, придерживая ставню рукой, чтобы не звенела, вылез странный субъект в красном молдавском плаще, широчайших шелковых шароварах, желтых туфлях с загнутыми носами и в феске с кисточкой. Его курчавые черные волосы касались плеч, а смуглая, чуть желтоватая кожа выдавала иностранца.
Чумазые дети, игравшие в пыли в свайку, приняли его за разбойника, но от испуга не могли закричать, потому что незнакомец скроил им зверскую рожу, сверкнул красноватыми белками глаз и показал длинные когти на пальцах. «Батюшки! Черт!» — просипел один из малышей, а другой надул лужу.
Нечистый прокрался мимо стены станции, лихо увел одну из распряженных лошадей в сторону и, вскочив на нее, был таков.
— Держи! Держи! — Запоздалая брань конюха повисла в воздухе. — Украли!
— Да тихо ты. — К смотрителю подошел слуга проезжего, одетый в татарское платье. — Это барин мой. Малость тудыть… Покатается и отдаст. Запиши в книгу: коллежский секретарь Пушкин. Следует из Одессы в Псков.
Чиновник неодобрительно покачал головой.
— Уж до Полтавы доехали, а никак не уйметесь! На всех станциях о вас предупреждены. Что твой барин-то, говорят, большой шалун?
— Да нет-с, — отвечал слуга, выгружая из кибитки саквояжи. — Тока он нигде не служит. Сочиняет.
— Нехорошо, — вздохнул смотритель. — Иди, глотни чайку, болезный.
Тем временем Пушкин, довольный выходкой, погонял неоседланную лошадь к местечку Инчи в двадцати верстах от тракта. Там в имени Вернигоровщина жил его приятель Родзянко, к которому он хотел заскочить напоследок.
Дав подписку нигде не останавливаться, поэт и не думал исполнять обещание. Что могло значить слово дворянина в отношении к царскому сатрапу? Ссыльный нарочно заворачивал в каждый приметный городок по пути следования.
Первые версты были очень грустными, но потом Сверчок разрезвился. Ему казалось, что за ним следят. Что люди в телегах и колясках, сновавших по дороге — переодетые полицейские. Что каждый его шаг станет известен властям и «Милорд Уоронцов» узнает, как ему натянули нос! В самом деле: почему бесчестный человек требует честного слова?!
На шее кобылки бился неснятый хомут, держась за который Пушкин преодолел всю дорогу. Барина в Вернигоровщине не оказалось. Но игра в погоню от этого ничуть не пострадала. Пушкин стремительно вошел в дом. Спросил крынку молока. Полежал на диване. Потом сграбастал маленький придвижной столик, перо и лист бумаги, нарисовал свой профиль, приколол его булавкой к обоям и уехал тем же манером.
Чем севернее уходил тракт, чем «образованнее» становились города, чем больше на станциях толклось офицеров и чиновников, тем чаще, услыхав фамилию «Пушкин», проезжающие кидались к поэту, норовя носить его на руках. Только теперь гонимый странник осознал, кем сделала его судьба в обмен на несчастья. Любой стол был для него накрыт, любая компания почитала за честь пригласить к себе. Он мог выбирать и пользовался правом, если встречал знакомых, которые трепетали от желания напомнить ему о мимолетной встрече.
