Адмирал изучил план, внес незначительные коррективы. Надо же было и ему поучаствовать. Липранди в душе со смеху помирал над важными уточнениями моряка, но из уважения к высоким чинам все принял. Решено было отправить на берег человек до трехсот под командованием флотских офицеров. Там отряды получали проводников из нищих и вступали в катакомбы со стороны моря. Входы, обращенные к степи, патрулировала полиция.
Градоначальник Гурьев узнал о намеченном плане поздно ночью накануне высадки десанта. А перед рассветом уже началась операция. Все, что, согласно ордеру наместника, он мог сделать — отдать полиции приказ собраться у выходов из катакомб.
Еще до зори лодки обмочили брюхо зыбкой, холодной водой и по притихшему морю заскользили к черной полосе берега. Люди выпрыгивали у самого прибоя, втаскивали шлюпки на гальку и, выгрузившись, не строились, а цепочками начинали подниматься по едва приметным тропкам на склон. Их вели провожатые самого воровского вида. Липранди лично подобрал каждого птенца Чумки и строго-настрого наказал морякам следить за «сусаниными»: как бы не завели. Солнце едва выказало из-за ртутной полоски горизонта розовый бочок, а хвосты отрядов уже втянулись в лазы.
Оставалось ждать. На этот раз Казначеев и Липранди не пошли под землю. Ни к чему. Они будут только мешаться и сбивать командиров с толку советами. Пусть флотские сделают свое дело. Смысл операции состоял не только в захвате складов с контрабандой и оружием или выкуривании из-под земли засевшего там ворья. Необходимо было узнать, что за люди прячут в криптах ружья итальянского производства и для чего их доставили? Если это Этэрия, то почему не отправляет помощь братьям-грекам? Или нечто опасное затевается здесь, в Одессе?
Липранди и Казначеев поднялись на склон и побрели по гребню. Ветер дул со степи. Море внизу оставалось спокойным, тогда как жухлая трава наверху закручивалась в воронки. Минутами порывы сбивали с ног. Наклонившись в очередной раз, Саша услышал снизу характерное щелканье, заглушенное толщей известняковой плиты.
— Стреляют.
Липранди тоже согнулся.
— В разных местах.
Жители катакомб оказали сопротивление. Пальба продолжалась около часа и еще не утихла, когда новая, дружная волна выстрелов послышалась со стороны степи.
— Прорываются через полицейский кордон, — помрачнев, бросил Иван Петрович. — Наши пузаны их не удержат.
Саша и сам понимал: дело швах. На стражей порядка надежды мало. Каково же было удивление офицеров, когда грохот усилился. На слух они хорошо отличали резкое клацанье полицейских штуцеров от беспорядочной и разношерстной стрельбы не пойми из чего. Под конец штуцера преобладали и били, перекрывая все более редкое щелканье. Господа полковники переглянулись. На их лицах было написано изумление, смешанное с недоверием. Почему-то оба не почувствовали себя легче. Они еще не успели осознать, что не так, а уже ускорили шаг и почти бежали. Совершив марш-бросок минут в двадцать, Казначеев и Липранди приблизились к выходам из катакомб. Издалека было видно, как спокойно расхаживают возле отверстых пещер фигурки в синей форме. А вокруг на земле валяются тела тех, кто успел выскочить.
Саша прищурился и вдруг выругался с редкой для него злостью.
— Ни одного живого! Как же мы теперь… — он не договорил.
Липранди изо всей силы стиснул ему плечо.
— Граф будет очень недоволен.
«Semper immota fides». Михаил смотрел на двух вороных лошадок, поддерживавших щит с его гербом. Они были вырезаны на спинках готических стульев, недавно доставленных в строящийся дворец из Англии. «Верность никогда неколебимая». Было о чем задуматься.
Несколько минут назад от наместника вышел князь Волконский. То, что он сказал, не удивило и не напугало Воронцова. Но погрузило в самые черные мысли. По сравнению с ними вчерашняя досада на графиню, недавняя суета вокруг Пушкина, карьерный поединок с де Виттом казались несущественны.
Теперь генерал-губернатор догадывался, на что пошли потерянные Киселевым полтора миллиона, кто закупал оружие, хранившееся в катакомбах, и для чего оно предназначалось. «В многом знании много печали».
Волконский пришел утром. Они никогда не были друзьями. Без царя в голове, но с пылким сердцем, Серж слыл игрушкой сначала в руках Орлова, потом Пестеля. Отправляя его в Одессу, последний дал инструкции не только насчет Пушкина. Наместник был для тайного общества фигурой желанной. Напрасно генерал ворчал, что ни одному слову графа нельзя верить:
— Он ненасытен в тщеславии, неблагодарен, неразборчив в средствах и мстителен.
Все эти качества не были в глазах Пестеля чужды истинному заговорщику.
— Вы должны с ним поговорить, — отрезал полковник. — Нам необходима поддержка в Одессе.
