А потом крик… Мерзкий, закладывающий уши, хохот. Искаженные ужасом лица и людские тела плывут по гравиевым дорожкам в потоке. Скрипит пластик выброшенных в панике стаканов. Эдди подскакивает и смотрит из ложи на царящий у нас под ногами ужас. Он прикрывает меня широченной спиной, но я хочу быть там и видеть, и вдыхать въевшийся в воздух запах разлитого пива. Охранники, напуганные властным приказом Клауса, врываются в ложу и в живом коридоре тащат меня и Эдди к машине. Наследника прикрывает телом мускулистый мужчина, меня оберегает от падающих тел, царапин, синяков его накаченный напарник. Нашу одежду не рвут в клочья, нас не бьют сильные острые кулаки, на Эдвина и его невесту не орут брызгающие слюной голоса. Нас ведут прятаться в уютную лакированную машину.
— Что? — пытаюсь спросить.
Но Эдди молчит. И вдруг запах клубничной резинки изо рта вызывает тошноту. Я вижу Альберту. Ее тоже заключили в плотное кольцо охраны. Она вырывается.
— Я хочу остаться, и выйти со всеми через главные ворота! Отпустите! Я получила право на свободу! Официальное разрешение!
Потом появился ее отец. Измученными глазами недобро глянул на нее. Дрожащая рука шевельнулась и охранники, подчиняясь его жесту, отпустили Альберту. Она перестала визжать и с поникшим лицом побрела к парковке за Патриком, Моном и музыкантами Группы. Мон в ужасе просил прощения у всех брошенных им блондинок. А потом нас увезли на черных машинах и заточили в семейном флигеле. Всех.
Энни угощает чаем и выпечкой. На кухне готовят вкусный ужин. Но мы сидим в комнате с опущенными шторами и боимся уловить кроме тишины любые другие звуки — звуки вопля и отчаяния. Изредка кто-то рискнет, приоткроет занавеску, и остальные увидят, как мелькающие под покровом ночи лучи прожектора бьют в лицо. В Городе, погруженном в массовую панику, страдают их жены, дети. И мои родители. Хочу позвонить, но мне не дают. Эдди забрал телефон.
— Утром навестишь их. Кто-то крикнул — «убивают» и все побежали. Пострадали больше от давки. А кто-то желал бежать с ними? — колкий взгляд на Альберту. Она фыркнула и закинула ноги на подлокотник. Рука ее опустилась, и ладонь повисла над паркетным полом. Патрик лег рядом, и она стала поглаживать его покрытый испариной лоб.
Вошла мать Эдди. В костюме. Затем Клаус доложил:
— Исполняющей обязанности Председателя Большого Совета не простят.
— Простят, — бойко ответила она и хлопнула в ладоши. — Выставим виновником Премьера. Люди испугаются, будут жить в страхе, бояться стянуть с головы одеяло, а мы веселить и будоражить их воображение, фантазию. Сначала представим веселый и запоминающийся тур по случаю свадьбы, после покажем зрелищную церемонию.
Колкий взгляд в мою сторону, но я вижу одинокую улицу в дожде, лужи на мокром асфальте, серая со стоптанной пяткой туфля тонет в грязи. Темные фигуры не спеша идут впереди. Свет брезжит вдалеке и пучеглазые машины заснули в черных дворах. Пахнет пылью. Тусклый свет уличного фонаря подсвечивает мокрую листву пригнувшихся к самой земле веток. Гаснут окна в пятиэтажках вдоль дороги.
Подозрительно хрустит ветка. Оборачиваюсь — никого. И бегу, бегу. Спасительные огни вывески супермаркета — женщина пакует в багажник тяжелый пакет. Ускоряю шаг. В наушниках знакомые нотки… Не выходит сказать — песня. Это не песня, это музыка, где голос-инструмент играет свою вокальную партию. И странное ощущение таится где-то в самой глубине. Невыносимое, жгущее. Часто отвлекаюсь, верчу головой и порой забываю о плачущем вопле и фортепианных нотах. Надо же, пропустила любимый мелодический кусок и вместо второго припева тишину разрывают мощные звуки электрогитары. Бегу дальше. Справа еще один супермаркет. Пустое крыльцо. Дождь барабанит по железной площадке, и вода узкой рекой течет по земле в решетку канализационного стока. Ветер усиливается, порыв такой, что цветной зонтик выворачивает наизнанку и гнется спица. Бросаю плеер в карман ветровки, волосы у меня завились, челка, превратившись в тонкую скрюченную полоску, липнет ко лбу. Если в зеркало глянуть — напомнит сучок. Но осталось немного, совершить последний рывок, усилие и покажется поворот. Вот и моя улица. Капли отскакивают от парящего асфальта, но я не могу слышать их стук — голос заглушают уличные звуки, как и не обращаю внимания на промокшую обувь и скользкие доски — надо же, Дункан приказал закончить благоустройство нашей улицы! Ну кому из туристов, скажите, захочется осматривать одинокий, погруженный в вечный сон квартал? Море-лужа на повороте проулок. Желто-зеленые струйки облезшей с бортика краски смешиваются с грязной водой. Знакомое крыльцо. Стремительно взбегаю по трем ступенькам и вставляю ключ в замочную щель. Облегченный выдох. Скрипит дверь. В темной прихожей открывается мрачный, с редкими просветами мир.
