Глядя на ее фотографии, сделанные в молодости, Мишаня отмечал, что Кира хороша. Угловатая, широкоплечая, с крупным носом, высокими скулами, бровями вразлет, она отлично бы смотрелась на обложке модного журнала. Современного, а не советского. В то время ценилась округлость, миловидность, мягкость линий тела и лица, доброжелательность взора. Сейчас такие девушки лишь для каталогов снимаются, а звездами становятся иные, дерзкие, яркие, немного хищные. Такие, как Кира Зорина. Свая-младшая. Именно так ее называли сейминцы.
Михаил всю ночь не спал. Он проверял то деда, то тетушку, хоть они спокойно спали. Он прислушивался к дыханию то одного, то другого, всматривался в их лица, подтягивал одеяла, поправлял подушки. Задремал только под утро и сидя на кресле. В итоге грохнулся с него, переполошил домашних и получил от них нагоняй. Особенно сердилась тетка:
— Тебе нужно силы беречь, отдыхать как следует, вместо того чтоб из себя сиделку корчить! — Кира носилась по кухне, готовя всем завтрак. Она опять стала собой — несгибаемой Сваей-младшей. — Вы убийцу начали искать?
— Завели дело, — ответил Михаил, потирая локоть. Ударился им, когда падал.
— Ты уж не провали его, сынок, — бросил дед. — Найди душегуба.
— Пятнадцать лет прошло с тех пор, как девушки погибли. Их убийцы, может, и самого в живых нет.
— Значит, могилу его найди. Я лично на нее плюну.
Зорина спас телефонный звонок. Поднеся мобильный к уху, он пошел одеваться.
— Кока, ты мне завтрак с собой собери, пожалуйста! — крикнул он тетке. — А кофе не делай, по дороге куплю.
Через двадцать пять минут товарищ майор уже подъезжал к отделению. На пассажирском сиденье лежал пакет с бутербродами. Не обычными — тетушкиными. Это значит, не просто хлеб-колбаса, а еще жареное яичко, замаринованные овощи, паста из зелени или пережаренных и пропущенных через мясорубку грибов. Мишаня сказал бы, сэндвичи, но Кира называла их бутербродами. И делала их на скорую руку, но с такой заботой, что ум отъешь.
Зорина у крыльца встретил старлей Хасанов. Он тоже выглядел невыспавшимся, но идеально опрятным: свежая рубашка, брюки со стрелками, начищенные ботинки. Михаил же после гигиенических процедур, совершенных полчаса назад, напялил на себя вчерашнюю одежду. Носки надел свежие, но кроссовки не подумал помыть… И какой он пример подает подрастающему поколению?
— Товарищ майор, доброе утро.
— Салам, Рустамчик. — Мишаня взял под мышку пакет с бутербродами. Съесть их хотелось сейчас же, но не на бегу. Хватит того, что кофе пришлось пить в машине. — Она что, не уходит?
— Сидит, не выгонишь. — Речь шла о журналистке Воеводиной. Она явилась в отделение в восемь утра и потребовала встречи с майором Зориным.
— Ты же к ней вчера ездил.
— Да, но она меня всерьез не восприняла. Сказала, будет говорить только с важняком.
— Не дождалась такого, сама приперлась?
— Да, — обреченно вздохнул Рустам. — Хотя я не понимаю, какой от нее может быть толк.
— Я тоже, поэтому постараюсь выпроводить поскорее. Ты же пока съезди в администрацию города. Подними все документы, касающиеся старого кладбища. Оно оставалось на балансе города, и что-то найти можно… Я, по крайней мере, на это надеюсь.
— Слушаюсь.
На этом распрощались, и Зорин поднялся в свой кабинет, возле которого его ждала Воеводина.
Она сидела на стуле, поджав под себя ноги с огромными ступнями. Пожалуй, журналистка носила размер сорок третий, поэтому обувалась в мужском отделе. Она почти не изменилась с возрастом. Только стекла ее очков стали толще.
— Здравствуйте, Елизавета, — поприветствовал ее Миша. — Не помню, как по батюшке.
— Я думала, вам и имя мое неизвестно.
— Вы подписывались им, когда работали в газете «Авангард», — ее до сих пор выпускали, и дед не пропускал выхода нового номера. — Сейчас без работы сидите?
— Почему же? Пишу статьи для разных сайтов. Неплохо зарабатываю.
— Это заметно, — сказал Зорин, отперев кабинет. Воеводина на самом деле произвела на него впечатление человека небедного. Оправа дорогая, одежда добротная, хоть и немодная, плохо сидящая, башмаки опять же фирменные. Стоят тысяч пятнадцать, тогда как зоринские — пять. — Слышал, вы уезжали в Энск, но вернулись недавно.
— Кто вам сказал?
— Какая разница?
— Она есть, поэтому спрашиваю. — Так и не дождавшись ответа, Елизавета буркнула: — Если это Ермак, то, значит, он все же за мной следит… Как я и предполагала.
— Поясните.
— Мы с ним были очень близки когда-то.
— Близки? — переспросил Миша.
— Не в том смысле, — зарделась она. — Мы объединились, чтобы разоблачить серийного убийцу. Жили этим. Когда я переехала в Энск, не потеряли связи. Но общались все меньше, пока однажды Ермак не заявился ко мне с обвинением. Заявил, что это я и есть маньяк. Якобы я совершила два убийства из ненависти, потом выдумала Гамлета, чтобы отвести от себя подозрения, а заодно прославиться как журналист.
— Вы ненавидели Алену и Ладу?
— В их лице всех красивых и желанных женщин. Я же уродина, синий чулок. У меня не только секса не было, я даже не целовалась взасос никогда.
— Это на самом деле так?
