– В новом свете… – пробормотала сестрица, переводя свой взгляд с меня в заоконные дали, а затем почти неслышно повторила, – …показаться в новом свете…
– Ну, да, – я постарался придать голосу как можно больше вкрадчивой мягкости, – в абсолютно новом свете. Будешь выглядеть, как разумный человек, который выше случайных мелких недоразумений. Покажешь свою способность переступить через непонимание и начать все с чистого листа. Это ведь так естественно – вернуть человеку забытую вещь…
Взгляд Леты слегка поплыл, показывая близость к трансу, а значит, интонации должны приобрести монотонную мерность маятника:
– Даже ничего не надо говорить… Достаточно просто протянуть руку… и улыбнуться… Ведь одной улыбкой так много можно… обозначить… Просто улыбнуться… Оставив сразу позади… все несуразности… первого знакомства… Он, скорей всего, этого не ждет… и от неожиданности… смутится… может, покраснеет… Такой большой… красный… смущенный… которого можно…
– …поцеловать… – задумчиво прошептала Лета.
– Поцеловать?! – обалдело повторил я за ней и замолчал, пытаясь подобрать слова, поскольку девяносто девять процентов мысленной энергии мгновенно ушло на осмысливание вопроса, как меня вообще занесло в область поцелуев. Мое же хваленое красноречие, тем временем, весьма красноречиво забуксовало на месте, не родив ничего, кроме идиотского: "…ну может только слегка". Вздрогнув, Лета оторвала свой взгляд от окна и уставилась на меня, словно на невиданный фрукт. Но я, еще находясь в словесном ступоре, лишь невольно повторил:
– Слегка… может… только…
Вспыхнувшие глаза сестрицы мгновенно набрали мощность боевых лазеров.
– А ну-ка, Анджей, будь умничкой, – процедила она сквозь зубы, делая шаг в мою сторону, – объясни, что за ахинею ты тут несешь?
– Какую ахинею? – ответил я с искреннем недоумением, – у меня и в мыслях не было говорить о… – слово "поцелуях" чуть не сорвалось с языка, но наконец-то включившиеся инстинкты самосохранения удержали от такой страшной ошибки, – …о какой-то ахинее. Просто, на мой взгляд, Макс за свои действия заслуживает благодарности. Я понимаю, что для тебя был своего рода шок, когда ты его увидела, но теперь, зная, что произошло на самом деле, ты должна по-новому взглянуть на ситуацию. Ведь ты согласна, что Макс действовал разумно и…
– Стоп, братец, – Лета решительно двинулась ко мне, – заткнись!
– Но…
– А не заткнешься, то сделаю вот так, – и она молниеносным движением ткнула пальцем в мою шишку.
– Ай! – невольно вскрикнул я, хватаясь за свой многострадальный лоб, – ты что, сдурела, что ли? Больно ведь!
– Это было "во-первых", – зловеще заявила старшАя, делая шаг назад, – во-вторых, я прекрасно помню, как ты уболтал меня до того, что я поперлась как дура в воскресенье к пяти утра в школу!
– Но ведь это было на первое апреля!
Летина рука подобно разъярённой кобре вскинулась для нового удара.
– Молчу-молчу!..
– В-третьих, – продолжила сестрица, дожигая меня взглядом, – это твой друг. Во всяком случае, был. А если ты хочешь, чтоб так и оставалось, то тебе надо позаботиться и о нем, и о его вещах. Тем более что идти далеко не надо. Вон он, в палисадничке на скамеечке сидит…
Тут же развернувшись к окну, я действительно увидел внизу Макса, только он уже не сидел, а стоял, явно собираясь уходить.
– И в последних, – бросила Лета, снова направляясь к двери, – я б на твоем месте сильно с уроками не парилась.
– Это почему?
– А потому что любой, – сестрица обернулась на пороге комнаты, – кто взглянет на тебя, поймет, что сегодня тебе было явно не до уроков…
Ещё разок ощупав шишку, я вопросительно посмотрел старшОй в глаза,
– Да, это действительно паршиво выглядит, – с любезной ядовитостью подтвердила она и, гордо задрав нос, вышла из комнаты, не забыв напоследок так шибануть дверью, что у меня прямо мозготрясение случилось. С жертвами и разрушениями.
Да какие там разрушения! Скорей тотальное уничтожение. Как цунами вдарило: были мозги – стала жидкая грязь. Даже в глазах от такого перехода поплыло. Причем не в каком-то там переносном смысле, а в натуральную.
А тут еще шишка на лбу яростно запульсировала болью, отчего моя бедная несчастная голова, срезонировав, мощно и протяжно загудела. Вся целиком. Словно колокол, по которому вдарили огромной кувалдой. А потом внутри стало булькать! Или взрываться. То сильней, то слабей. Но все чаще и чаще… И еще нагревалось! Там все кипело!
Обхватив голову руками, я взвыл от боли и страха, но неожиданный спазм в горле запер мой вой внутри, выпустив лишь жалкие хрипы и попискивания. По-моему, из глаз потекли слезы…
И тут взгляд остановился на учебнике. На простом учебнике, который спокойненько, раздражающе спокойненько, падал себе на пол в эдаком неторопливом режиме замедленной съемки.
У меня, понимаешь, в голове светопреставление происходит… А он падает… с неторопливой спокойностью…
Не выдержав такого издевательства, я, откинувшись на спинку, со всей дури, на зависть всяким Пеле и Марадонам, нанес по книженции удар ногой, после чего, внезапно ощутив комфорт кресла, погрузился во мрак.
