Ехавшие с ним товарищи подхватили песню, а я молчал.
— Почему не поешь со всеми? — строго спросил армейский комиссар 1-го ранга.
— Слов не знаю…
— Да это ж одна из любимых песен твоего отца, — тряхнул черной окладистой бородой Гамарник. — как ты не слышал ее?
— Не слышал. Все выходило так, что Байкал проезжали ночью, когда я спал…
— Ну сейчас не поспишь. Учи песню, повторяй за мной. Не осилишь — высажу в Улан-Удэ и отправлю обратно в Москву. Я принял эти слова всерьез и, конечно, постарался, чтобы Ян Борисович не привел их в исполнение. И после, при встрече с Байкалом, с кем бы ни ехал, всегда первым начинал знаменитую песню про славное море…
Во взрослую пору подобные поездки возобновились в середине шестидесятых годов, когда я стал начальником Главного управления ремонтных заводов и служб главного механика Минцветметалла СССР. Прописка была московская, а поле деятельности — от Хибин до Магадана, от Норильска и до границ с Китаем. В то время объездил-облетал чуть ли не все города, в которых протекала боевая жизнь отца на востоке страны. Часто бывал в Иркутске и Чите, Хабаровске и Владивостоке, близко узнал и подружился там со многими былыми геройскими народоармейцами, со славными воинами Особой Красно-знаменной Дальневосточной армии.
Волочаевка… Совсем молоды были ее герои, а некогда глухая приамурская деревушка стала уже известной не только в нашей стране.
Накануне празднования пятнадцатилетия волочаевских боев отец почему-то завел с нами, детьми, разговор о Германии, куда он ездил еще в начале тридцатых годов, и припомнил такой эпизод:
— В Берлине я лучше всего чувствовал себя в Веддинге. Это пролетарский район, ну как Красная Пресня в Москве. Зашел в клуб. Там показывали советский фильм. И, знаете, просмотрев картину, рабочие сначала тихо, а потом полным голосом запели нашу знаменитую дальневосточную песню…
— «По долинам и по взгорьям», да? — сразу выпалил старший брат Всеволод.
— Постой же, неверно, — насупился отец. — Сколько твердил вам — не так! «По долинам, по загорьям…» — начинают ее бывалые партизаны и дальше поют иначе.
— Пап, а все-таки «наливалися знамена кумачом последних ран», — попробовал возразить старший брат, — звучит сильнее, чем… — и Сева запел:
— Вот так и сильнее, и, главное, вернее. А ну-ка вместе:
Этот же эпизод с песней, услышанной в Берлине, отец привел в своей речи 22 февраля 1937 года на собрании участников гражданской войны на Дальнем Востоке, заключив его словами: «Видите, как далеко за пределы горы Июнь-Корань и наше с вами Хабаровска выходит значение Волочаевки…».
В годы давних поездок из Москвы в Хабаровск, после того как за вагонными окнами неспешно проплывает сказочная Июнь-Корань с алым стягом и фигурой красного воина в длиннополой шинели на вершине сопки, отец, выдержав в строгости минуту молчания, твердо чеканил:
— Все. Считайте, мы — дома…
«Отца я помню очень хорошо. Помню его внешность, голос, характерные жесты, улыбку, смех… помню многих людей, приходивших к нам в дом, их беседы с отцом. Помню даже то, что, как я теперь понимаю, мне и не положено было знать. Но что поделаешь, я был любознательным парнишкой, старался почаще бывать возле отца и в меру моего тогдашнего разумения понять и осмыслить окружающее.
Совсем отчетливо помню себя с семилетнего возраста, то есть с конца 1930 года. Я готовился стать первоклассником и уже видел себя в длинных брюках с ученическим ранцем за спиной. Это событие ожидалось у нас в семье давно, и отец часто разговаривал со мной о том, что учиться надо много и старательно. Он рассказывал, что в свои детские годы учился с охотой, мечтал стать ученым-химиком, и, хотя в царское время все это было нелегко, своего он добился бы наверняка.
— Знай, сынка, — говорил папа, — каждый человек обязан быть требовательным прежде всего к самому себе. Иначе он станет мямлей и никакой пользы не принесет ни себе, ни людям. Разве ты хочешь быть мямлей?
Нет, мямлей я быть не хотел, но еще неясно представлял себе, в чем должна проявляться требовательность и самодисциплина. Хорошо учиться? Ну, учиться-то я буду прилежно. Не пачкать учебники и тетради, не драться с товарищами?.. Постараюсь… А если кто-нибудь меня обидит? Смолчать или дать сдачи?..
Отец терпеливо втолковывал мне, как и в каких случаях надо поступать. Я обещал послушно выполнять его советы.
