Сон постепенно набирал скорость. Рваные образы сменялись один за другим: ее израненные руки, покрытые серым пеплом ладони, нависшее темное небо, стальные тучи, как перед сезоном дождей, сведенные за спину запястья, пугающее ощущение скованности, что сменялось почти приятными касаниями обнажённых ступней к чему-то шершавому, теплому. И уже в следующее мгновение на место образам вставали другие: чистое серое небо Леваара над ее головой, светло-карие глаза приемного родителя, доброта в его голосе, первые воспоминания о жизни в степной ставке, сукровица на подживших ранах, ржание припавшего к ее бедру гнедого жеребенка, ее худое изможденное лицо в отражении какого-то зеркала, короткие жесткие волосы, истощенное тело, что сошло бы за детское. И вновь черный дым. Сон раз за разом возвращался к началу, беспощадно бросая во мрак.
Из дыма к ней тянулись десятки рук. Толкали, били, пытались ухватить за растрепанные кудри, касались лица. Бестелесные демоны в очередной раз загоняли жертву в самую гущу кошмара, в темноту, в клубы обжигающего смрада. В сегодняшнем сне пелена казалась не такой плотной. Через нее пробивался тусклый свет. Почти безжизненный, слабый, но и его хватило, чтобы наконец-то увидеть что-то новое.
Сквозь слои мрака Кайя заметила темные силуэты вокруг. Ни лиц, ни одежды не различить, только плывущие фигуры. Они были повсюду, куда не посмотри. Прятались внутри черного дыма, порой растворялись в нем, но возвращались. И над всеми ними вздымались три черных тени: массивные, подобные горным вершинам, мрачные, наполненные знакомой притягательной силой: ненавистью, скорбью, чужими эмоциями.
Она попыталась рассмотреть скрывавшиеся в тенях лица. Замахала руками, стараясь разогнать пелену, но движения оставались вялыми, замедленными. Тело не слушалось, все охотнее поддаваясь кошмару. Первой пришла боль. Острыми импульсами прокатилась вдоль шрамов, намертво въедаясь в сознание. За ней последовали уже привычный страх, чувство обреченности, что все сейчас повторится и она вновь задохнется в своем бреду. Легкие сдавило мучительным спазмом. За ним последовал второй, третий, четвертый…
Нужно проснуться. Немедленно!
Боль не просто душила. Выворачивала наизнанку, забивала пеплом каждый уголок разума, вытравливала из легких остатки воздуха, сменяя его кричащей пустотой. Боль начинала убивать. Подобного в своих кошмарах Кайя еще не испытывала.
Постепенно страх щупальцами обвил душу. Сковал невидимыми нитями, стремясь отравить последние светлые уголки сознания, подчинить. Она пыталась дать отпор. Пыталась сбежать, но омуты кошмара неумолимо тянули вниз, к ее безумию. И не было в том спасения. Не было веры. Сейчас она задохнется здесь, в этой пустоте. Умрет, как и должна была еще много лет назад. Не сможет выбраться…
Все закончилось внезапно.
С нежным холодом на ее щеке, тишиной в мыслях, таким желанным облегчением, что в одном касании уняло боль.
Кайя узнала его руки.
Еще не до конца проснувшись, подалась навстречу, спрятавшись в его объятьях. Тело била крупная дрожь, похожая на истерику, но слез все равно не было. Она беззвучно плакала, прижималась к широкой груди, терялась в свежем запахе грозы, своем горе.
Когда она успела так запутаться? Когда позволила настолько себя приручить?
В память иглами ворвались слова того церковника, в мгновение закрывая другие мысли:
Она тихо простонала, но его рука коснулась затылка, сильнее прижимая, зарываясь пальцами в растрепавшеюся прическу, успокаивая. Диар безмолвно окружал собой и Кайя почти провалилась в его заботу, почти поверила, что так и должно быть, что только это и правильно: дыхание у ее виска, тепло его сильного тела, одна тишина на двоих.
Противный шипящий голос всплыл откуда-то из глубины, неприятно кольнув сознание.
Кайя поспешно отстранилась.
В спальне было темно и слишком тихо, как и во всем доме. За незашторенными окнами растекалась черно-синяя ночь, глубокая, с редкими точками тусклых звезд. Выходит, она проспала полдня, но по ощущениям сон продлился не дольше пяти минут.
Диар сидел рядом и его смуглое лицо напоминало высеченную в камне скульптуру. На нем нельзя было прочесть эмоций, никаких чувств, что же происходило там, внутри каре-синих глаз, за пределами черных зрачков, Кайя не видела. Все укрывала ночь.
Отодвинувшись немного, она тихо прошипела:
— Ты!.. Ты это сделал! — замахнулась, наотмашь отвесив пощечину.
Ладонь тут же обдало огнем, словно вместо его щеки рука налетела на камень, но боль едва могла остановить гнев.
Она ударила вновь.
На этот раз ал-шаир перехватил запястье и Кайя пустила в ход свою ярость:
— Ты уничтожил все, что у меня было! Это ты сделал! ТЫ!
