– Ты говоришь, что я все еще небезразлична тебе, Григорий. Если испытываешь ко мне хоть какие-то чувства, ты дашь мне денег. И разрешишь уехать вместе с Анечкой, потому что без нее я не смогу, в ней вся моя жизнь.
Шереметьев продолжал упорно молчать. Он я видела, что его взгляд смягчился.
– Хорошо, Любаша, – наконец произнес он мрачно. – Пять дней. Дай мне всего пять дней. Я все устрою. Найду денег, и тогда вы с малышкой сможете уехать. До этого времени охранять вас с Анной будут постоянно два мужика. Так тебя устроит?
– Да. Вполне, – кивнула я, облегченно выдохнув.
Я быстро направилась прочь из кабинета, потому что голодная малышка уже требовательно кричала.
Пройдя по коридору, я направилась к лестнице, но меня остановил слуга:
– Ваше сиятельство, вам письмо, только что принес посыльный. Сказал, лично вам в руки передать.
– Спасибо, Прокопий.
Взяв письмо, я поднялась на второй этаж в свою спальню. Там меня уже дожидалась Танюша, которая помогла мне раздеться и накинуть шелковый пеньюар. Я покормила малышку и отдала ее горничной. Таня начала укладывать ее спать в колыбельку, а я присела на небольшой диванчик, собираясь прочитать письмо.
Конверт был запечатан сургучом, сверху значилось мое новое имя: «Графине Любови Алексеевне Шереметьевой». Я раскрыла письмо и тут же похолодела, едва прочла первые строки:
«Любовь моя!
Отчего ты не приехала ко мне шесть дней назад? Мы же договорились обо всем! Твоя горничная передала мне письмо, сообщив, что около девяти утра ты приедешь с вещами.
Я ждал тебя до ночи, но ты не явилась. Что случилось? Только не говори, что ты передумала бежать со мной. Чего ты испугалась? Ты не должна опасаться своего мужа, мы же уедем на край света, он не сможет нас найти.
Прошу, только не предавай нашу любовь, возлюбленная моя Любочка! Ты же клялась мне в любви!
Или же ты вернулась из-за скорых родов? Не стоило этого делать. Я же обещал, что все устрою насчет дитяти.
Завтра на балу я непременно буду у вас и обязательно найду тебя. Мы должны обсудить все снова. Твой медвежонок».
Опустив письмо, я прикрыла глаза. Пыталась успокоиться, но мое дыхание срывалось, а сердце билось как у зайца.
Теперь стало ясно, кому Палашка таскала записки графини!
И вот отчего Любаша сбежала из дворца рано утром неделю назад! Не из-за глупого пари, как думала Елизавета, а из-за своего любовника, с которым хотела бежать на край света!
Только не это! Неужели мои самые жуткие предположения оказались верными?
У этой фривольной графини Любы был любовник, с которым она договорилась куда-то бежать, будучи замужем. И что же, Анечка – его дочь? Он же написал «все устрою насчет дитяти». Точно он настоящий отец моей малышки, а не Шереметьев. Боже! В это просто невозможно поверить.
Эта Любаша что, была круглая идиотка?
Как можно было, не разведясь, при живом муже, крутить шашни с каким-то мужиком? Да еще бежать с ним, клясться ему в любви и еще зачинать от него дитя?! Это была полная катастрофа. У молоденькой графини совсем не было мозгов. Почему нельзя было спокойно дождаться развода, а потом крутить романы с другим?
Она что, не знала, что, если все откроется, ее честное имя будет навеки опорочено?!
Я прекрасно понимала, что в этом времени недопустимо подобное поведение. Блудить с любовником, переписываться с ним и бежать куда-то у всех на глазах. Это прямой способ заклеймить себя позором на всю оставшуюся жизнь.
Ведь никто потом после развода с Григорием не только не возьмет меня больше замуж, но даже говорить со мной не станет. И моя дальнейшая жизнь превратится в ад. Самое лучшее, что меня ждет, – это монастырь, и то мое имя будут долго клеймить позором на каждом углу и в каждой подворотне. Я это прекрасно понимала. Я читала много литературы того времени. Пушкина, Достоевского, Толстого. Вспомнила Анну Каренину. Не зря же она закончила жизнь так горько. Потому что общество того времени было очень жестоко и безжалостно.
А если Шереметьев все узнает? О том, что Анечка не его дочь, а у меня любовник? Палашку поймают, и она проговорится обо всем. Ведь она была в курсе всех дурных дел молодой графини. Возможно, и этот дворецкий, передавший письмо, уже что-то подозревает. Я пропала.
В этот момент я поняла, что хочу вернуться домой, в свое время. Домой от этого ужаса, позора, гнусностей, душевной грязи в которых жила Любаша Шереметьева. Как она могла загатить так свою жизнь, чтобы было невозможно с чистой совестью смотреть людям в глаза?
Тут я вспомнила про Анечку. Нет, нет, нет. Никуда я не хочу. Здесь жила моя радость, моя малышка, любимая доченька. Я пару раз выдохнула, понимая, что не готова расстаться с Аней. Ради нее я готова была вытерпеть все.
