– Послушай меня, не горячись. Давай мыслить разумно. Я более не хочу бояться, что наша связь откроется. Григорий обещал дать мне денег после развода, и я не хочу злить его. А то он не даст мне ни копейки. Потому наши встречи надо пока прекратить.
– Но я не смогу не видеть тебя так долго. Я и так уже не целовал тебя почти две недели.
Боже, какая трагедия!
Так, погодите… Не целовал? А что насчет постели? Я прищурилась, формулируя вопрос, который бы мог вытянуть из Кобылина нужную информацию.
Пока я напряженно размышляла, как не выдать, что я не настоящая Любаша, Сергей, весь во власти чувств, порывисто прижал меня к себе и сам с горячностью произнес:
– Ты же обещала, что, как только мы сбежим вместе, ты наконец станешь моей полностью. Я устал уже второй год довольствоваться только твоими поцелуями. – Он перевел дыхание и продолжал: – Любочка, пойми, как мне тяжело постоянно скрывать свои чувства к тебе. Ведь я с детства люблю тебя. Ты и так столько лет не отвечала на мою любовь.
– Я была замужем, вообще-то, – сказала я, снова высвобождаясь из его рук.
– А до того?! Ты и до замужества знала о моих чувствах. Хотя не отвечай. Я все отчетливо помню. Твой дядя, этот мерзкий старикан, продал тебя и твой титул Шереметьеву за бешеные деньги. А мне запретил даже приближаться к тебе! Еще бы, я же не так баснословно богат, как граф.
Уф…
Я даже облегченно выдохнула. Все оказалось не так плохо, как я ожидала. И Сергей сам обо всем рассказал.
Анечка все же оказалась дочерью Григория. Кобылин не имел доступа к моему телу. А мой муж ничего не знал о нашей связи. Ну, значит, Любаша была не совсем без мозгов, раз все оказалось так по-пуритански между нею и ее возлюбленным.
– Сергей, и все же я настаиваю на своем решении. Если ты хочешь в будущем стать моим мужем, то должен выполнить мои условия. Никаких встреч до моего официального развода с Шереметьевым. Никаких любовных записок и выяснений отношений с моим мужем. Только если ты выполнишь все это, я стану твоей.
– Как ты жестока, – пролепетал Кобылин.
– Если любишь меня, как говоришь, ты все исполнишь. А теперь мне пора.
Более не желая продолжать этот душещипательный разговор, я поспешила прочь из галереи. Надеясь только на то, что Кобылин все понял и не наломает дров. Я знала этот тип мужчин, слишком гордых и слишком чувствительных, а потому и обидчивых. Потому предполагала, что он затаит на меня долгую обиду, но в то же время, немного остыв, сделает все так, как я и велела, и не будет действовать мне во вред.
Около девяти вечера, когда бал во дворце Шереметьевых был в самом разгаре, в темном месте усадебного сада, скрытые от посторонних глаз, встретились двое.
– Мы же договорились, что ты не будешь трогать маленькую девчонку!
– Никто ее не трогал.
– Не ври. Кто же тогда напал на дитя? Вся усадьба шумит об этом второй день. Хотя об этом запрещено говорить, все болтают о том, что вчера на прогулке маленькую графиню едва не покалечили!
– Я здесь ни при чем.
– Клянешься?
– Да. Смысл вредить малышке, если она все равно не попадает в завещание графа? Ты же знаешь.
– Тогда все это очень странно. Мне казалось, что это твоих рук дело.
– Сказано же, что нет.
Вернулась я в бальную залу спустя полчаса, предварительно подправив прическу у одного из зеркал по дороге.
Довольная тем, что все так прекрасно разрешилось с любовником Любаши и что Анечка все же дочь Григория, я даже решила снова потанцевать. Проверить, действительно ли я пользовалась воспоминаниями Любаши и помнила, как двигаться в танце, которого в прежней жизни даже не знала.
Около меня как раз появился кавалер в красной маске и костюме мушкетера времен Людовика XIII. Мужчина галантно поклонился, и я согласилась станцевать с ним мазурку. Как и в прошлый раз, я постаралась отключить свой ум и танцевала на обрывках воспоминаний Любаши и интуиции. И снова совсем не смотрела на своего партнера, боясь сбиться в движении.
Когда танец окончился, кавалер отвел меня в дальний угол залы. Склонившись ко мне, чтобы поцеловать руку, он произнес:
– Ах, дорогая графиня, вы так виртуозно танцуете, что я весь трепещу от восторга!
Эта пафосная глупая фраза тут же привела меня в чувство, и я уставилась на лицо мужчины в маске. И тут же узнала голос. Так и было, через прорези маски сияли распутные и красивые глаза Евгения Салтыкова.
И он тоже сюда притащился?! Но зачем? Он не был моим любовником, как я уже выяснила, оттого приезжать на бал у него не было необходимости. И сейчас он очень рисковал, ведь Шереметьев запретил ему появляться у нас во дворце.
– Благодарю вас, Евгений Васильевич, – кисло ответила я, пытаясь отцепить его губы от своей ладони, к которой он словно присосался.
Он чуть выпрямился и сладко улыбнулся.
– Прелестнейшая Любовь Алексеевна, когда же наконец смягчится ваше сердце? И я смогу надеяться на большее? – прошептал надо мной Евгений, так и не отпуская мою руку.
