– Вот как нам теперь строить будущее? – продолжал он. – Если дела Пилсена должны снова пойти в гору, то лишнее сочувствие неуместно! И тот, кто в такой ситуации не подчиняется общине или вредит ей, того нужно изгнать из нее!
– Тебе легко говорить, тебе же не приходится все время выслушивать мольбы и стоны несчастных в камерах, когда от холода замерзает даже горшок для нечистот!
– Шимон, – взволнованно вмешалась Александра. – Сочувствие не бывает лишним, и будущее лежит в прощении грехов прошлого. – Она почувствовала горечь из-за того, что именно она, отказавшая в прощении даже самой себе, произносит подобное.
– Будущее – это здание. Никто не строит на ненадежном фундаменте.
– Для Пилсена будущее – это восстановление. А для него пригодится именно старый фундамент.
– Правду говорите, – поддержал ее часовой и отечески улыбнулся ей.
Шимон раздраженно отвернулся.
– А это еще что за шум? – Он раскрыл дверь, из-за которой раздавались смех и детский визг. Она выходила в помещение, видимо, служившее жильем часовому и его семье. Навстречу им рванулись тепло, затхлый воздух и запах вареной капусты. Александра ожидала, что недавно назначенный городской казначей извинится и закроет дверь, но вместо этого его брови сошлись над переносицей, а обвиняющий палец вытянулся: – Что здесь происходит?
Большую часть помещения занимала огромная кровать, представлявшая собой деревянную раму, на которой вместо матрасов лежали соломенные тюфяки и просто пучки соломы, покрытые разношерстными одеялами. В углу тоже лежала охапка соломы, накрытая одеялами. Перед ней скакала, пронзительно крича, тощая маленькая девочка с длинными волосами, другие дети танцевали вокруг нее и перебрасывали друг другу кусок хлеба, который малышка безуспешно пыталась поймать. Выглядело это как жестокая детская игра, пока девочка, прыгавшая в середине круга, внезапно не упала. Дети прекратили игру и помогли ей встать на ноги. С чувством, будто в ее тело погружают кусок льда, Александра поняла, что на ноге у девочки с длинными волосами цепь, другой конец которой прикреплен к кольцу в стене, рядом с постелью.
Часовой смущенно откашлялся.
– Э… это… это… э… ребенок ведьмы.
– Что-о-о? – протянула Александра.
Часовой пожал плечами.
– Четыре года назад малышку вместе с матерью приговорили к смерти на костре. Но в тот момент в городе находились чиновники кайзера и несколько иезуитов, и они подали протест, так как ей еще не было двенадцати лет, а значит, она не подлежала судебному преследованию. Исполнение приговора отсрочили, и ребенка приговорили к заключению, пока она не достигнет возраста, в котором может быть субъектом преступления.
– Верно, – согласился Шимон. – Я помню об этом случае. Но ведь… это совершенно одичавшее создание!
– Ну да, – кивнул часовой, – вот во что тюрьма превращает человека.
Шимон скривился от отвращения, когда дети часового затеяли потасовку с девочкой на цепи. Все они были бледными худыми сопляками, но на фоне хрупкой арестованной они казались крепкими деревенскими парнями. Александра слышала, как они смеются и визжат с бьющей ключом безмятежной веселостью, способные беспокоиться лишь о самых простых вещах. Невольно она вспомнила об Изольде – девушке, которую бывшая горничная Агнесс в Брюнне взяла к себе и вырастила как своего ребенка. У Изольды тоже был такой беспечный, безмятежный, искрящийся абсолютной невинностью смех. Кусок льда, образовавшийся в ней при взгляде на прикованного ребенка, опустился еще глубже в тело.
– Что здесь делает это существо?
– Мы со старухой больше не могли выносить ее нытье из-за холода в камере. Мы получили от совета разрешение перевести ее на зиму к нам.
Шимон растерялся, но еще сильнее растерялась Александра, когда услышала его мгновенный резкий ответ:
– Добрый христианин позволяет своим детям общаться с гнусным ведьминым отродьем?!
– Малышка невинна, как птичка, – возразила жена часового, до сих пор державшаяся на заднем плане. – Она никому ничего дурного не делает, скорее мне приходится смотреть, чтобы наше отродье не слишком злобно приставало к ней.
Дети часового возмущенно закричали.
– Сколько лет девочке? – осведомился Шимон.
Часовой и его жена переглянулись. Александра не сводила глаз с городского казначея. Она видела каменную решимость на его лице. Внезапно ей показалось, что на самом деле она не знает этого человека.
– Послушайте, Шимон, – сказала она. – Думаю, я и так доберусь до Праги. Не нужны моей лошади подковы. Давайте уйдем. Я… я устала, и, возможно, вы сможете показать мне, где я…
– Я сожалею, госпожа Рытирж, но это важно. Приняв должность городского казначея, я также принял его обязанности. Если мы тратим деньги на эту осужденную согласно закону, деньги, которых нет на восстановление города и на добрых горожан, то это такой же большой грех, как и отказ проклятой душе в очищении пламенем.
– Мы не знаем, сколько ей лет, – солгали часовой и его жена.
– Пламя не очищает, пламя пожирает, причиняя ужаснейшую боль, какую только можно себе представить, а то, что остается потом, – всего лишь пепел, – возразила Александра.
