Впереди упряжки из четырех или шести лошадей тащили по дороге пушки. Пушки были большими и тяжелыми, солдаты расчета ругались, лошади ржали и упирались. Если бы земля не замерзла, только первые две упряжки смогли бы проехать – все остальные утонули бы в грязи. Но и в такой ситуации полдесятка пушек оставили на промерзшей почве темную полосу. Агнесс слышала, как переговариваются часовые, видела, с какой злобой они смотрят в направлении пушек, – вечное презрение пехотинца к артиллерии, которая располагается далеко за линией боя, в сравнительной безопасности, и которой стоит побаиваться, как бы она не стала класть ядра в собственные ряды из-за неточного прицела или из-за того, что расчет неправильно расшифровал сигналы, подаваемые им флажками.
Разговаривая, отец Сильвикола и артиллерийский офицер оживленно жестикулировали, наконец иезуит достал что-то из складок одежды и показал офицеру. Тот сорвал с головы шляпу, шнырнул на землю, растоптал ее, отчаянно ругаясь, наклонился, опять надел и, тяжело ступая, пошел прочь. Агнесс снова осела и подушки кареты. Снаружи доносились крики ярости, звон, нервное ржание лошадей и шум, производимый нагруженными упряжками: их останавливали и вынуждали покинуть относительно твердую дорогу.
– Что случилось? – спросил Андреас.
– Судя по всему, из Эгера вывозят несколько больших пушек. Наш святой человек только что устроил все так, что упряжки уступают место нам, а не наоборот.
– Они отступают? Война наконец-то закончилась? Может, переговоры в Мюнстере завершились?
– Я не думаю, что происходящее снаружи – отступление. – Агнесс обернулась, когда у окна кареты появилось лицо отца Сильвиколы. – Скорее похоже на то, как будто где-то впереди снова началась война. Отступающие солдаты не бывают такими встревоженными и не действуют так лихорадочно.
Иезуит бросил внутрь кареты невыразительный взгляд. Агнесс спокойно ответила на него.
– Война начинается заново? – с ужасом откликнулась Карина. – Господи Боже, неужели людям прошедшей войны мало?
– Людям – нет, а вот дьяволу – еще как, – нарочито громко объяснила Агнесс, так что иезуит не мог ее не услышать. – Возможно, отец Сильвикола знает детали, он ведь вступил с ним в союз.
Как и ожидалось, отец Сильвикола подошел к карете и прошипел:
– Я не заключал союз с дьяволом!
– Неужели? Ну так, значит, ты по меньшей мере заключил союз с генералом Кёнигсмарком, а это практически одно и то же. Кое-какие детали нельзя не связать, когда кому-то удается просочиться сквозь то, что выглядит самым крупным передвижением войск со времен похода Торстенсона против Богемии и Моравии. Кого ни спросишь, все утверждают, что Кёнигсмарк – сущий дьявол, даже его собственные люди это говорят. Эти пушки, наверное, будут использовать в другом месте, для какой-нибудь осады, которая никак не хочет закончиться успешно для генерала. Что бы ты себе ни внушал, сынок, ты действительно заключил союз с дьяволом. Это ему ты должен передать библию?
– Я не заключал союз с дьяволом, и я – не его слуга. А ты совсем ничего не знаешь, – отрезал отец Сильвикола и пошел прочь. Агнесс откинулась на подушки, довольно улыбаясь.
– Чему это ты так радуешься? – спросил ее Андреас.
– Тому, что мне удалось рассердить его, – ответила Агнесс. – И он даже не догадывается о том, что нам на самом деле известно.
Андреас растерянно посмотрел на нее.
– И что же нам известно?
– Совсем ничего, – широко улыбнувшись, сказала Агнесс. – В этом отношении мы с ним уже сравнялись.
Карета затряслась по разбитой дороге и наконец въехала в Эгер. Город выглядел как большой военный лагерь. Если гражданские здесь еще и жили, то они попрятались по домам. Над замком развевался шведский флаг, а также вымпел, вероятно, украшенный гербом генерала. Эгер уже давно находился под властью шведов, но если верить тому, что слышала Агнесс, удерживали они город лишь небольшим гарнизоном, расположившимся в замке. Теперь количество солдат, кажется, увеличилось. Она навострила уши и разобрала несколько разновидностей саксонского диалекта. Может, над замком и реял шведский флаг, но там стояли не войска королевы, а войска генерала Кёнигсмарка. Агнесс спросила себя, знает ли королева, что здесь происходит.
– А я-то думал, зимой полководцы войну не ведут, – проворчал Андреас.
– По крайней мере, такие ребята, как Валленштейн, старались ее не вести, – ответила Агнесс. – Но он уже давно мертв. Добрые старые времена, не так ли?
Андреас скривился.
– Терпеть не могу, когда ты становишься такой циничной, мама.
Агнесс проигнорировала его и поправила одеяла вокруг Лидии.
– Все хорошо, солнышко?
Лидия невольно посмотрела на свою забинтованную руку, но улыбнулась в ответ.
– Да, бабушка.
Агнесс подмигнула ей, и девочка подмигнула ей в ответ.
Андреас недоверчиво покосился на мать.
– Поверить не могу! А мне казалось, ты предпочитаешь, чтобы она звала тебя Агнесс…
– Да, – согласилась Агнесс. – Но в последнее время меня переполняет слишком сильная гордость за свою семью, и я теперь не могу обойтись без того, чтобы меня величали бабушкой.
