Мельхиор притворился, что бегло читает текст на бумаге. Затем он поднял голову.
– Вы все еще здесь?
– Думаю, вы не понимаете… – нетвердо произнес Йоханнес. – Я могу убить ваших ребят в любой момент…
– Если вы непременно хотите попробовать потягаться с десятками тысяч бенедиктинцев, милости прошу. А теперь идите с Богом и заберите с собой этот мусор. – И Мельхиор сделал неопределенный жест в направлении двух мужчин. Краем глаза он заметил, что лица второго разбойника и брата Тадеаша стали очень похожими: огромные, недоверчиво открытые глаза и рты.
Йоханнес оперся о стол и выдвинул голову вперед. В уголках его рта появилась пена. Он так сильно дрожал, что дрожь передалась Мельхиору через стол.
Скорчив недовольную гримасу, Мельхиор наклонился и притворился, что ему нужен еще один листок, случайно оказавшийся прямо возле рук Йоханнеса.
– Один час, – сдавленно прошептал Йоханнес. – Я даю вам один час. А затем я кастрирую первого монаха и позволю ему… подавиться… собственным обрубком.
– Один час, – равнодушно повторил Мельхиор. – Господи, да что такое один час! – Он махнул рукой. – Пойдите прочь.
Брат Тадеаш, бросая ему через плечо умоляющие взгляды, повинуясь рывкам за веревку, плелся за двумя разбойниками – шагающим на негнущихся ногах Йоханнесом и его потрясенным сообщником. Мельхиор подмигнул ему, но в ту же секунду бенедиктинца рывком перетащили через порог. Мельхиор не знал, успел ли тот заметить его подмигивание. Он ждал, пока не услышал грохот закрывающейся входной двери, а потом досчитал в воцарившейся тишине до десяти.
Александра добралась до развилки у Липенеца и остановила лошадь. В этом месте еще, кажется, не знали, что война снова ворвалась в страну. Дорога раздваивалась перед деревянным палисадом, который окружал деревню; один путь проходил через городок, другой шел вниз, к руслу Нижней Мже. Она смотрела на развилку и придорожный крест, ее неизбежного спутника. Подчинившись внезапному решению, она спешилась, преклонила колени и перекрестилась.
– Я не знаю, права ли я, – пробормотала она. – Возможно, я заблуждаюсь, о, Господи. Хотелось бы мне обладать такой уверенностью в том, что я поступаю правильно, с которой Ты пошел на смерть. Но у меня ее нет.
Она встала и снова окинула взглядом место, от которого дорога шла в двух разных направлениях. Неожиданно у нее возникло чувство, что она на самом деле знает, какой путь следует выбрать.
Александра опять села в седло и пустила лошадь в том направлении, в котором, как она была убеждена, судьба отправила всю ее семью.
Когда Йоханнес, его сообщники и брат Тадеаш вернулись, Вацлав понял: что-то сорвалось. Он уже однажды видел этот беспокойно перепрыгивающий с предмета на предмет взгляд, подрагивающие конечности и неестественно прямую осанку сумасшедшего – когда Александре удалось ускользнуть от него. Пока он мерил шагами бывшую трапезную, дрожа и рассказывая что-то буквально с пеной у рта, горсточка его людей собралась у двери и тревожно наблюдала за ним. Вацлав сжимал бутылочку, завернутую в тряпки и спрятанную у него в плаще, и спрашивал себя, сумеет ли он извлечь из нее какую-нибудь пользу, если безумец потеряет остатки самообладания и прикажет убить их всех. Кивнув головой, он отправил двух монахов оказать помощь брату Тадеашу, который стоял рядом со своими тюремщиками, согнувшись, повесив голову и не имея возможности развязать руки. Йоханнес стремительно подскочил к ним и оттолкнул их прочь.
– Он остается здесь! – крикнул он. Разбойник так сильно рванул за веревку, что брат Тадеаш охнул и упал на колени. – С него я и начну!
– Как ты думаешь, Йоханнес, что предпримет проклятый комтур? – спросил мужчина, похоже, выполнявший у Йоханнеса обязанности лейтенанта.
– Я дал ему один час. Один час! – Сумасшедший топнул ногой. – Он обязательно выложит денежки. Так как иначе, – он бросил недобрый взгляд на Вацлава, – дела у тебя и твоих… друзей дерьмовые, задница монашеская! Если я напрасно, поверив тебе, тащился сюда столько времени…
Вацлав предпочел ничего не отвечать и лишь сжимал кулаки, видя состояние брата Тадеаша. Он предложил свои услуги, когда Йоханнес сообщил, что возьмет с собой одного из них как доказательство существования заложников, но безумец на это не пошел. Возвращая взгляд Йоханнеса, он почувствовал, что тот стоит на волоске от срыва, аналогичного произошедшему в Графенвёре. Чем чаще Йоханнес говорил о себе в первом лице, тем ближе к приступу бешенства он находился. Можно было вести хитроумные дискуссии о том, возвращался ли к нему разум лишь в состоянии наивысшей ярости, или же он, скорее, приходил в ярость в те редкие мгновения, когда осознавал, какую карикатуру на человеческий дух собой представляет. Слишком поздно Вацлав понял, что некоторые его мысли, должно быть, отразились в его глазах. Черты лица Йоханнеса обезобразила гримаса. Вацлав опустил глаза, но именно этого делать и не следовало. Йоханнес сорвал с пояса пистолет и одним прыжком подскочил к Вацлаву. Прижал дуло к его животу.
