Ма’авир одарил меня снисходительной улыбкой.
— Все боги питаются страданиями. Без них не будет ни молитв, ни подношений. Род людской эгоистичен. Люди дают только тогда, когда они должны давать. Если бы мир был идиллией, и жизнь была проста, то зачем тогда нужны боги?
Чем больше он болтает, тем выше мои шансы узнать, что он делает в Атланте. Но он был слишком высоко в пищевой цепочке, чтобы позволить себе проговориться, если я его не спровоцирую. Нужно бросить ему наживку.
— Христианский бог не требует кровавых жертв.
Ма’авир тихо рассмеялся.
— О, еще как требует. Он жаждал крови и требовал ее, а когда его популярность стала угасать, спрятался за добренькой, более мягкой версией самого себя. Сколько умерло во имя этого скромного бога? Сколько пало невинными жертвами? Ведь им так ценились сыновья-первенцы.
Молодец. Продолжай трепаться.
— Но его последователи все равно процветают.
Ма’авир презрительно усмехнулся.
— Да узрят правду легковерные, что добровольно поглощают ложь и слепцы, что закрыли свои глаза от страха. Культы Авраама. Наибольший обман современного мира.
Как оскорбить иудаизм, христианство и ислам в трех предложениях.
— Скажи мне, когда я тебя убью, ты отправишься в великолепную вечность загробной жизни и будешь греться в лучах любви своего бога?
Он улыбнулся.
— В конечном итоге, когда я умру, да. Но это случится не сегодня и не от твоей руки.
Он был в этом так уверен. Я наклонилась вперед.
— Меня кое-что смущает. Возможно, ты сможешь меня просветить, учитывая твои обширные познания.
— Я постараюсь.
— Эти презираемые тобой авраамические религии постарались искоренить твоего бога, ведь никто не хочет приносить в жертву своих детей и свое будущее в угоду осатаневшему прожоре, только и ждущему следующей подачки с жертвенного алтаря. Молох жаждет новых приверженцев, но его никто не знает, и ему пришлось переродиться. Во плоти.
Ма’авир уставился на меня. Потерпи, сейчас будет самый цинус.
— Так ответь же мне, верховный жрец. Если я убью тебя сейчас, и ты пройдешь через смертную завесу, что ты найдешь по ту сторону? Твоя прекрасная вечность пуста. Твоего бога там нет, ведь он копается в земле в Аризоне. Твоя душа будет парить в ничто, потерянная и одинокая. Знаешь, что такое ад? Ад — это отсутствие бога.
Его лицо зарябило. Ха! Прямое попадание. Я потопила его боевой крейсер.
Ма’авир раскрыл рот.
— Говори, что хочешь. Борись всеми силами. Сопротивляйся, пинайся, кусайся — все бестолку. Он хочет заполучить тебя, и ты придешь к нему. Ты посвятишь себя ему, и когда этот момент наступит, ты будешь умолять преподнести ему голову своей матери на серебряном блюдечке. Ты будешь утирать слезы благодарности, когда он станет поглощать ее глаза.
— Прекрасная речь, обязательно ее запиши. Если мое путешествие настолько неизбежно, тогда что ты делаешь здесь, в Атланте? Почему бы просто меня не подождать?
Он наклонился, и пламя внутри него всколыхнулось.
— Я разрежу тебя на кусочки и принесу их моему богу. Капля украденной тобой силы сохранит тебе жизнь, и когда ты очнешься спустя полвека в его пламенных объятиях, мы поговорим снова.
Страх пронзил мое сердце холодной стрелой. Я ясно видела то, о чем он говорил — мое изрубленное, цепляющееся за жизнь тело бессильно наблюдает, как все мои близкие умирают один за другим. Я должна его убить. Если он победит, то в каком мире я тогда очнусь?
Верховный жрец показал мне зубы — кроваво-красные клыки из огня.
— Я слышу, как трепещет твое сердце. Я наблюдал, как ты ходишь по этому городу, который ты когда-то называла домом, облачившись в напускное высокомерие, будто в броню. Теперь ты понимаешь. Он — бог, а ты все тот же брошенный ребенок, жаждущий одобрения и дрожащий в темноте.
Страх кристаллизировался в новую эмоцию, и я позволила ей подпитать меня.
— Страх не единственное, что может заставить сердце трепетать.
— Что еще есть в твоем сердце, осиротевшее дитя?
— Ярость.
Я выпалила слова силы, приказ из языка настолько древнего, что он сам по себе был магией.
—
Магия ударила из меня вспышкой ослепительной боли, разбиваясь о границы комнаты и превращаясь в невидимую стену, отрезающую нас от реальности. Моя бабушка использовала это заклинание тысячелетия назад, когда вражеская армия осаждала города Шинара.
Ма’авир отпрянул.
Я перепрыгнула через стол с «Дакканом» в руке, и пырнула жреца, целясь ему прямо под ключицу. Острие сверкнуло красным, разрезая воздух. Я принесла две полных фляги вампирской крови, смешанных с моей собственной. Час назад, заняв свой пост за столом, я покрыла «Даккан» кровяной смесью и закрепила ее, превратив металлическое острие в бритвенно-острое кровавое оружие.
Ма'авир превратился в дым, и копьё прошло сквозь него, не встретив никакого сопротивления.
Вихрь дыма устремился к окну и ударился о невидимую магическую стену, став материальным на миллисекунду. Магия загудела в моей голове, словно гигантский колокол, по которому ударили молотом.
Я пырнула его, а он снова превратился в эфир. Острие копья разрезало дым.
