— Что-что? — с явной опаской поинтересовался оперативник. — Может, тебе дома посидеть, а?
Заварзин нетерпеливо махнул рукой:
— Ты очень вовремя. Пошли скорее. Лизку пытались изнасиловать!
— Где? Дома? — спросил капитан, однако поспешил вниз вслед за свихнувшейся — в этом он с каждой секундой уверялся все больше — парочкой.
Детектив, подтверждая обоснованность подозрений бывшего коллеги, — настоящие сумасшедшие всегда считают таковыми всех вокруг, за исключением себя, — оглянулся и, зло посмотрев на капитана, бросил:
— Ты псих? Говорю же, туда и идем.
— А ее ты зачем с собой тащишь? — поинтересовался Сергей Сергеевич.
— Я больше не оставлю ее одну! Ни за какие коврижки! — заявил Заварзин. — Да шевели ты конечностями! — резко, почти грубо поторопил он едва успевавшую за ним Лизу, которую, демонстрируя серьезность своих намерений, тащил за руку.
Скоро Лиза провела своих спутников к любимой собачниками полянке, на которой разыгрались все кошмарные события вечера.
Внимательно осматривая жухлую траву и вороша опавшую листву, Тарасенков и Заварзин приближались к бревну для тренировки собак. Андрей время от времени дергал за руку Лизу, словно желая убедиться, что она никуда не делась.
— Ой! — вскрикнула девушка, заметив стодолларовую бумажку, валявшуюся на земле.
— Ни разу в жизни не наблюдал, чтобы доллары проявляли собачью преданность, — с изумлением проговорил Заварзин.
— Хорошенькие ягодки, — посмеивался Тарасенков, раз за разом наклоняясь и подбирая купюры. — Можно сказать, даже грибочки! А это что еще?.. Ага! Андрей, здесь Лизины вещи.
Ворча, Заварзин перекинул через свободную руку джинсы, свитерок и куртку с надорванным рукавом. Капитан сунул девушке кроссовки и прошел дальше.
— Черт! Вот это боровик, мать твою! — Заглянув за поваленное дерево, Тарасенков присвистнул.
— Что там еще? — нетерпеливо спросил Андрей, обеспокоенный возгласом друга.
— Убери ее, — отмахнулся капитан. — Кажется… блондин!
Лиза вырвалась и ринулась к дереву. Там, скорчившись, пугающе неподвижно, лежал пытавшийся заступиться за нее старик в черном плаще. Капитан Тарасенков, не ожидавший от нее такой прыти, уже перевернул несчастного и заглянул ему в лицо. Голова пострадавшего безжизненно запрокинулась. Лоб и щеки были вымазаны кровью.
— Он! Это он! — закричала девушка. — Не блондин, а седой! Я же говорила! Господи! Кровь!! Кровь!!! Он… умер?
Тарасенков отшвырнул забившуюся в истерике Лизу к Заварзину.
— Быстро домой ее! — рявкнул капитан и добавил: — Наряд вызови и «скорую»! Дед, кажется, еще дышит.
— Ну и что вы натворили? — спросил Изборский, окидывая уничтожающим взглядом подчиненных. — Глебов! Вы нормальный?.. Нет, помолчите! Я спрашиваю вполне серьезно! Что за стрельбу вы учинили?
— Вот он сказал, что там Лагутин, я и выстрелил… — огрызнулся Глебов. — Сами же говорили — блондин, в черном таком плаще… как у меня. Я и стрелял в того, кто в плаще…
— Что я говорил? — взбеленился Изборский. — Я что, убивать его приказывал? Я приказывал его захватить!
— Так я же от него девушку спасал! От этого, в плаще, — не сдавался Глебов. — Губа только потом крикнул, что это не тот!
— Идиот! А кого ты возле киоска подстрелил? — ярился Изборский.
— Ну, это уже вообще несчастный случай, — фыркнул Глебов. — Она сама на пушку прыгнула.
— Вот что, Митя. — Аркадий Афанасьевич повернулся к Кирсанову. — Чтоб я этого твоего вольного стрелка больше не видел! Интересно, его из органов не за пристрастие к пальбе турнули? Я угадал?
Кирсанов отвел глаза.
«Крутизна называется! Подумаешь, выстрелил разок-другой! — с презрением подумал Глебов. — Чистоплюи! В белых перчатках хотят работать. Аристократия!»
— Я вам сыскаря «сделал», — обиженно пробормотал он. — Чистяк… Разве я виноват, что они его упустили?
Упоминание о нелепо завершившейся операции по захвату Заварзина, главным героем которой незаслуженно обойденный похвалами экс-милиционер почему-то считал себя, благодушия Аркадию Афанасьевичу не добавило. Чему тут радоваться, если из строя вышли сразу три человека? Двое надолго, а один, вполне возможно, навсегда. А детектив сбежал… И этот придурок заявляет, что он кого-то там кому-то сделал! Директор «Ундины» терпеть не мог тех, кто задирает нос, хотя готов был признать, что Глебов, оставшийся возле дома Батуриной, в том, что Заварзин смылся, не виноват.
— Убери этого недоумка ко всем чертям! — заорал Изборский. — Пусть дачу караулит и ворон отстреливает… Из берданки. Он больше ни на что не способен.
Произнеся эти роковые слова, Аркадий Афанасьевич и не подозревал даже, какую ужасную, непоправимую ошибку он совершил.
Глебов открыл было рот, но Кирсанов замахал на него руками:
— Иди! Иди отсюда!
Когда за бывшим милиционером закрылась дверь, Изборский обратил свой гнев на переминавшихся с ноги на ногу Губу и Жирного.
— А вы, соколики? Сявки паршивые! Шестерки безмозглые! Как девку упустили?
Губа стиснул зубы, сузил глаза и ткнул Жирного локтем в бок, тот повесил голову и забормотал:
