Наследница солёной воды полностью

Она хотела, чтобы он перестал называть её никсианским именем. Становилось всё труднее и труднее напоминать себе, что он всё ещё враг — они все были врагами.

Но, боги, это было совсем не так. Не сейчас. Не после того, как она вспомнила.

Очнуться от этих воспоминаний было всё равно, что очнуться в другой жизни: в той, где Никс никогда не существовал, а Атлас был её единственным домом, время между ничем кроме сна. Теперь к ней вернулся Никс, а Атласа снова не стало, но не полностью. Недостаточно.

Она больше не могла этого отрицать. Неважно, что она притворялась, она была Солейл Марина Атлас — по крайней мере, родилась ею. И это делало всё намного сложнее.

— Я думаю, мне тоже пора отдохнуть, — прохрипел Вон, делая шаг вперёд, а затем опускаясь на колени.

Вопль Джерихо вырвал стон у Сорен, и её голова запульсировала на фоне шума.

— Вон!

Все трое стоящих бросились вперёд, чтобы поймать его, и Сорен тоже села, а маленькое сердце Солейл сжалось от страха.

— Я говорила тебе не напрягаться так сильно, — пожурила Джерихо, но в ней не было настоящего гнева, только страх, такой знакомый, что Сорен пришлось отвести взгляд, отказываясь думать о раненых плечах и чётках — но также и немного боясь не делать этого. Боялась, что, оттолкнув их, она лишится их досягаемости и снова забудет.

Её не волновало, что воспоминания Солейл исчезли. Она не предпочла бы её Элиасу.

— Я в порядке, — выдохнул Вон, очень явно не в порядке.

Тёмные круги глубоко залегли у него под глазами, лицо было покрыто блестящим потом, и, казалось, он не мог держаться на ногах.

— Я просто… мне нужно отдохнуть. Вот и всё.

— Помоги мне отвести его, — выдавила Джерихо, и Кэл кивнул, поднимаясь вместе с ней и помогая Вону, спотыкаясь, выбраться из комнаты.

Но Финн колебался, завис у двери, упершись рукой в косяк и глядя на Сорен.

— Скажи мне честно, — сказал он. — С тобой сейчас всё в порядке?

— Нет, — пробормотала она. — Но я буду. Иди, помоги Вону.

Финн кивнул и вышел.

— Финн, подожди!

Он снова просунул голову внутрь.

— Да?

Сорен проглотила свою гордость, свой страх, всё остальное и выдавила слова, которые жгли её язык:

— Спасибо тебе. За то, что пришёл, когда я… когда она нуждалась в тебе.

Финн так долго смотрел на неё своими непостижимыми глазами, которые он прятал под маской, что она начала ёрзать. Затем, так тихо, что она почти не расслышала его, он сказал:

— Всегда.

Потом он ушёл.

Дверь даже не успела закрыться, как тень в форме Элиаса заняла место Финна. Он прислонился к раме, наблюдая за ней, сжав губы, выражение его лица было совершенно спокойным. Ожидающий. Наблюдающий.

Она прислонилась спиной к стене, позволяя усталости проходить через неё, обмякнув, как мёртвый олень. Она склонила голову набок и посмотрела на него, выдавив из себя ту улыбку, на которую была способна.

— Привет, осёл.

Элиас медленно выдохнул с дрожащим свистом и, закрыв за собой дверь, пересёк комнату двумя длинными шагами. Он обнял её раньше, чем она смогла даже собраться с силами, чтобы поднять руки.

— Никогда, — сказал он ей в волосы грубым и колючим голосом, — и я имею в виду, никогда, никогда больше не делай этого со мной, умница.

— Прости, — она сделала паузу. — Я хочу сказать… это была не моя вина, так что не то чтобы извиняюсь…

— Мы отправляемся домой, — сказал он, отстраняясь и убирая волосы с её лица дрожащей рукой. — Сегодня вечером. Сейчас. Это… это было всё, ясно? Вот где я подвожу черту. Если они могут заставить тебя забыть меня, забыть себя…

Сорен вздохнула. Она догадывалась, что он займёт такую позицию, и уже подготовила свой аргумент.

— Элиас, в этом тоже не было их вины. И в последний раз повторяю, мы не уйдём отсюда без противоядия.

— Нет, с меня хватит. Сорен, я дал тебе время, я помог тебе, я жил в их проклятом богами гарнизоне неделями, я верил, что ты будешь знать, когда придёт время сказать достаточно. Но с меня хватит. Это занимает слишком много времени, и это слишком опасно, и нам нужно отправляться домой!

— Элиас, всё гораздо сложнее, чем это… — попыталась сказать она, но он снова прервал её, качая головой, на его лице уже было выражение дикости, которое она видела в нём только тогда, когда он был по-настоящему напуган. Или злой. Или и то, и другое.

— Сорен, — сказал он, садясь на край её кровати и беря её за плечи, — это не шутка. Ты забыла меня. Ты знаешь, что я почувствовал?

— Как Инфера, я полагаю, — пробормотала она, чувствуя лёгкое покалывание вины глубоко в душе.

Она попыталась протянуть руку, чтобы разгладить его брови, но он поймал её руку, стиснув зубы, как будто пытался не закричать.

— Хуже, чем Инфера, — сказал он. — Ты знаешь, насколько я был не в себе? Я не мог тебя видеть, я не мог узнать, всё ли с тобой в порядке, я даже не знал, помнишь ли ты меня! Или если бы ты когда-нибудь захотела! Я бы хотел, чтобы мы могли найти лекарство, я хочу, ты не представляешь, как сильно я хочу, но они были слишком скупы слишком долго, и, чёрт возьми, Сорен, я не отдам и тебя Атласу!