О том, что будет с Михаэлем-Мишкой, когда обнаружится, что он привез не ту девицу, вместо дуры – очень даже умную, Эрика не думала совершенно. Тут она брала пример с Гаккельна – тот тоже без малейшего сомнения подсунул Нечаеву родственницу, потому что другого способа спасти ее от ненавистного жениха в ту ночь не было.
Вернулся Воротынский, за ним два бородатых мужика втащили кровать. Маша закричала на них. Анетта потихоньку перевела – нельзя ставить кровать, если полы еще не вымыты.
Эрика поняла, что прожить тут придется по крайней мере несколько дней. И забеспокоилась – неужели тайное венчание временно отменяется? Ведь после него должна быть встреча с родителями! Что могло случиться? Не рухнет ли так хорошо выстроенный план?
Не должен рухнуть! Не должен!
– «Приезжай, душа моя, для разговору», – прочитала княгиня вслух. Авдотья Тимофеевна была невеликая любительница писать записочки. Она и книг не любила – наняла лектрису, которая читала ей вслух занимательные истории. А если приходила охота послушать душеспасительное – просила Наташу, и та тихим ровным голосом читала «Четьи минеи» или «Пролог».
– Она посадила себе в голову вздор, – сказала княгиня Ирине Петровне. – Ей чудится, что ежели она в сотый раз мне расскажет о пропавшем младенце, младенец найдется! Будет в корзинке подброшен к ее воротам! Воображаю себе эту корзинку!
Ирина Петровна вежливо засмеялась.
– Однако ехать придется, – сказала княгиня. – Зови волосочеса, матушка. Я прямо от нашей страдалицы – во дворец. Она увидит, что я в полном снаряжении, при цветах и перьях, долго меня держать не станет.
Сборы занимали около двух часов, из них полтора уходило на прическу и белила с румянами. Прически понемногу делались все выше, и приходилось укреплять на макушке войлочный шлык, зачесывать на него волосы, завивать их и пудрить, выкладывать ровные длинные букли, закреплять шелковые цветы и ленты. Княгиня шутила, что знает, к чему эта мода приведет: дамы, желающие после бала ехать с любовником в укромное местечко, будут прятать под волосами ночные туфли и шлафрок. Эта выдумка вызвала улыбку у самой государыни, любившей и более соленые шутки.
Наконец княгиня велела себя шнуровать. Талия у нее оставалась совсем девичья. Поверх нижних юбок ей надели особый поясок с двумя подвесными карманами, украшенными вышивкой, и она вошла в разложенное на полу платье великолепного темно-изумрудного цвета. Когда платье подняли, она совместила прорези в юбке с карманами и подобрала подол. Комнатная девка, встав на колени, обула ее в нарядные башмачки, Ирина Петровна поднесла на выбор расписные веера.
– Епанечку изволите? – спросила она. – Октябрь месяц, холодно.
– Вели положить в экипаж. Не хочу мять ленты, – был ответ.
И то – на обратной дороге можно хоть в одеяло заворачиваться, а во дворец следует не войти – а впорхнуть свеженькой, безупречной, ароматной. В экипаже не то чтоб тепло, но и не холодно, ветер не задувает, до Авдотьи Тимофеевны ехать недалеко – тут же, на Миллионной, проживает, в полном соответствии со своим богатством. Если бы хотела бывать при дворе – пешком бы в Зимний ходила, но она отгородилась от мира болезнями и печалями. Да и не было в ней ничего светского – блистать не умела, острых словечек не запоминала, музицировать – так медведь на ухо наступил, в театре могла и задремать. Удивительно было, что при полном отсутствии вкуса к музыке и словесности она имела вкус к красивой обстановке, и ее комнаты были убраны с удивительным изяществом.
Когда княгиня вошла в гостиную своей подруги, навстречу встал и поклонился сухонький человечек, более всего похожий на библиотекаря в почтенном доме, где хозяин берет за образец государыню и книги в особой комнате занимают целые стенки, от пола до потолка, поэтому нанят человек, который составляет каталог и уговаривает хозяина приобрести новые увражи. Еще княгине показалось, что перед ней – ручная птица, которую держат в высокой позолоченной клетке, но не попугай – попугайской пестроты в этой птице нет, скорее ворона или галка.
Кроме него, в гостиной были две комнатные женщины гос пожи Егуновой и Наташа – как всегда, в отдаленном уголке и с книжкой, одетая скромнее самой непритязательной приживалки. Увидев княгиню, она встала и сделала глубокий реверанс, глядя при этом в пол.
– Вот, Лизетта, рекомендую тебе господина Бергмана, – сказала Авдотья Тимофеевна. – Он сделает тебе вопросы, это все очень важно! Ты ведь хочешь, чтобы Катенька нашлась?
– Хочу, конечно, – княгиня села на канапе о восьми гнутых ножках, предназначенное либо для троих мужчин, либо для одной дамы в придворном платье. Бергман остался стоять.
