– Девка-то уж не девка, больше месяца как родила, сама кормила и грудь не засушила. Теперь вот не знает, как быть, чтобы молоко в груди перегорело, – сказала она. – Я чай, грех был. Где дитя – неизвестно, а саму из дому выгнали, она к тетке своей пробирается, у тетка где-то при Московском тракте деревенька. Тетка бездетная, примет, поди… и сидеть ей в той деревне со старухой, пока старуха не помрет, потому как больше податься некуда…
– Ну, это еще полбеды, – философски заметил Воротынский. – В деревне дурочке самое место. Ей ведь, поди, и шестнадцати нет. Дурочка – одно слово.
– Шестнадцать есть, она с виду дитя, а разделась грудь помыть – так уже спелая девка, – сообщила Маша. – Звать Анной. Что еще надобно?
– Ничего, ступай.
– Надо ей хоть немного заплатить, – сказал Нечаев, когда Маша ушла.
– Ты дуру проворонил – ты и плати.
– Оба проворонили.
– Так твою ж епанчу стянула! Вот дура дурой, а так на носочках прошла – тише мышки!
Аргумент Воротынского своей нелепостью смутил Нечаева. Но по-своему старый приятель был прав – тут подгадила не Фортуна Воротынского, а нечаевская Фортуна.
Федосья привела Анну, усадила за стол, принялась потчевать. Дура была тут же, держалась за рукав своей спасительницы, заглядывала ей в рот, гладила ее по плечу.
– Ишь ты, подружку себе нашла, – сказал Воротынский. – Послушай, брат Михайла, вели Андреичу заложить наш дормез. Доставим Анюту к тетушке как графиню. Что по дороге ноги бить.
И дормез был заложен, и вознаграждение спасительнице вручено, невзирая на ее смущение, а с отъездом ничего не вышло – дура вцепилась в новоявленную подружку, охватила ее и принялась орать «дай-дай-дай», да так пронзительно – на все Царское Село.
– Вот ведь незадача! – воскликнул Нечаев. – Не отпускает она тебя, сударыня, ты ей полюбилась.
– Вы ее отвлеките, пряник ей дайте, а я выбегу за дверь, – посоветовала спасительница. Но и пряник не помог.
– Вот сказывают, дураки хитры, я не верил, а они хитрее умного человека, – объявил Воротынский. – Как пакость учинить – в них прямо сатанинская хитрость пробуждается. Аннушка, голубушка наша, переночуй ты у нас, Христа ради.
Авось завтра дуреха угомонится. Посиди с ней, песенку ей спой, она песни любит.
– Да уж придется остаться, – гостья невольно улыбнулась.
Постелили ей в комнате у дуры на полу – женщины притащили две перины, под них подостлали тюфяк, и ложе вышло той же высоты, что кровать.
Поздно вечером Нечаев и Воротынский сидели в своей комнате, пили венгерское вино и рассуждали о будущей свадьбе.
– Сбудем дуру с рук – пусть сам ее стережет, – говорил Нечаев. – Нам бы только до венца ее доставить и проследить, чтобы из храма Божия не сбежала. С нее станется.
– Нам нужно убедиться, что Бергман, хитрый черт, до правды не докопался. Коли он так умен, как про него бают, ему надобно всех допросить, кто мог знать эту историю с украденным младенцем. А начнет допрашивать – ниточка и потянется.
– Может, уже и начал…
– Плохо, коли эту Анну с нашей дурой соседи видели – как она ее водила и во все дворы стучалась. Поезжай-ка ты завтра в Питер и попробуй нашему жениху хоть записочку передать. Может, умнее было бы отсюда съехать вместе с бабами. Питер велик – там бы так спрятались, ни одна собака бы не нашла. Твое здоровье, Михайла!
– Твое здоровье, Глеб Фомич. А я знаю, где можно спрятать нашу дуру. Там ее точно искать не станут.
– В петровской кунсткамере разве! Там она среди уродов затеряется!
Нечаев рассмеялся. От чувства облегчения он ощутил нешуточную потребность в выпивке – и вот уж третью бутылку из-под крепкой мадеры приятели ставили на пол.
– Нет, она не урод! Кабы у нее в голове не торричеллиева пустота – сам бы к ней посватался!
– Не Торричеллий, а Трофоний, – поправил Воротынский. – У Трофония была пустая пещера. А в ней некая сила незримая – может, бесы. И кто туда к оракулу шел – выпихивали.
– Нет, Торричеллий, он опыты ставил с ртутью и пустотой.
– Как такое возможно? – удивился Воротынский.
– Не знаю, – подумав, честно признался Нечаев. – Помню, а не знаю. Наливай!
Потом они спели несколько песен, сходили на двор и насилу дотащились до постелей.
Разумеется, им и в головы не пришло во время застолья встать и отворить дверь. А вот отворили бы – и обнаружили бы маленькую девичью фигурку.
Поняв, что Нечаев с Воротынским собрались на двор, Анетта быстро и бесшумно отступила к лестнице. Там она подождала, пока оба вернутся, опять приникла к двери – но никаких внятных разговоров уже не было, одна пьяная ахинея.
Анетта осторожно поднялась наверх. Та, кого она звала Като (мода называть так Екатерин пошла от самой государыни), лежала в постели и ждала. Комнатка была освещена одной лишь сальной свечкой, даже не теплилась лампадка в углу перед образом Николая-угодника. Анетта постояла у двери, решительно сделала три шага меж кроватью и своей постелью, опустилась на колени и стала тихонько молиться.
