– Разве умеренность – это недостаток? Может, и так, – пожал плечами он. – Я умеренный и терпимый, и меня называют Соломоном Премудрым. Соломоном Справедливым. – Он смотрел на город внизу. – Но Иерусалим они продолжают называть городом царя Давида.
– Все изменится.
Он покачал головой и отвернулся от города:
– Нет, не изменится. Даже через тысячу лет они будут называть Иерусалим городом царя Давида.
Ей стало страшно от усталости и безнадежности, звучавших в его голосе. Он словно бы отказался от давней надежды. Она не стала ждать его поцелуя, а обняла и прижала к себе, словно больного ребенка.
– Не думай об этом, любовь моя, – прошептала она ему, – это не имеет значения. Говорю тебе, через тысячу лет о царе Давиде будут помнить лишь то, что он породил Соломона Премудрого.
Соломон отстранился и обхватил ладонями ее лицо:
– Любимая, мудрость твоя – словно хмельное вино, и лжешь ты по-царски. – И, прежде чем она успела возразить, он поцеловал ее. – А поцелуи твои, как мед. Иди ко мне, прекрасная моя, единственная моя возлюбленная…
– Единственная? А сколько женщин до меня поднималось по этим ступеням вместе с тобой? Видя, как хорошо здесь все подготовлено, любая женщина спросила бы об этом своего возлюбленного.
– И сколько же, по-твоему?
– Я думаю, до меня – лишь одна.
На миг ей показалось, что она зря это сказала. «Пусть даже сегодня день свободы, все равно мне не следовало так опрометчиво напоминать ему об ушедшей любви!»
Но он не отстранился и не замкнулся в себе. Напротив, его взгляд смягчился и засиял, словно хрусталь.
– Лишь одна, а после нее – никто. – Он провел рукой по мягким завиткам ее волос. – До тебя – никто.
Соломон нащупал одну из украшенных драгоценными камнями заколок из слоновой кости, удерживающих ее тяжелые волосы. Он вытащил заколку так осторожно, что Билкис поняла это лишь тогда, когда драгоценный камешек звякнул о каменную плиту под ее ногами.
– Ни одна женщина.
Когда царица снова накинула на себя свои наряды – она позволила ему застегнуть яшмовые пряжки у себя на плечах и собрать заколками из слоновой кости мягкие завитки своих волос, – когда царица ушла, оставив после себя легкий аромат роз и корицы, Соломон еще долго оставался на крыше, в своем убежище, которое так давно создал. Здесь он мог отдыхать, и никто его не тревожил. Здесь он мог обнимать свою возлюбленную.
Здесь он мог насладиться покоем и одиночеством.
Конечно, покой и одиночество он лишь воображал себе. Царь может владеть чем угодно, кроме собственной жизни. Но убежище хотя бы создавало видимость этой доступной всем остальным роскоши.
И даже оно тяжело ему досталось. Вообще-то ему помог слуга Товия. Самому царю было бы трудно, да что там, невозможно достать все необходимое и в одиночку пронести на башню. Но Товия никогда не выдал бы секрет, об этом Соломон не беспокоился. И было бы заносчивым безумием исчезнуть по-настоящему. Хотя бы одному человеку следовало знать, где можно найти царя при необходимости.
А все остальное Соломон сделал сам.
Ничьи руки не касались подушек, на которых отдыхали они с Билкис. И он сам принес вино и фрукты и расставил на низком мозаичном столике.
Больше всего нравились ему цветы, ведь они потребовали от него особой ловкости и усилий. По всей крыше стояли ярко раскрашенные глиняные кувшины, а в них – ирисы, гиацинты, розы и лилии. Сладкий сильный аромат разносился в горячем воздухе. Маленький садик, зато принадлежащий лишь ему.
«Подумать только – я создал это убежище только сейчас. Только сейчас я снова обрел этот покой – лишь потому, что хотел уединиться со своей возлюбленной царицей…»
Еще один дар, за который следовало поблагодарить Билкис. Ведь здесь, на этой вершине, предназначенной для влюбленных, Соломон мог отдыхать и наслаждаться, зная, что его не отвлекут незначительные мелочи. Лишь важное и неотложное дело могло заставить Товию подняться по узкой извилистой лестнице сюда, в тайный царский сад.
«Здесь я могу поступать, как мне нравится, не заботясь о том, мудро ли это, справедливо ли, осмотрительно ли». Соломон, улыбаясь, раскрошил горбушку хлеба на согретые солнцем камни. Сразу же слетелись воробьи, ожесточенно ссорясь за царскую милость.
«Совсем как мои подданные. Хотя птицы честнее. А люди были честны, когда поставили над собой царя, чтобы он взвалил себе на плечи их тяготы и грехи?»
Что если сто лет назад, еще до появления богатой страны и царства, все шло куда лучше? Тогда в Израиле и Иудее не было царя, двора, подданных, чиновников. Лишь гордый свободный народ, державшийся в стороне от соседей. Земледельцы, пастухи и торговцы.
«Не было города царя Давида. И храма».
Произошло столько перемен, к тому же так быстро. В течение срока всего лишь одной долгой человеческой жизни эта земля изменилась до неузнаваемости.
